Первый, еще слабый и, какъ будто, робкій, лучъ свѣта вырвался изъ башни. Морозный туманъ злобно охватилъ его со всѣхъ сторонъ, смялъ, погасилъ. Онъ едва могъ прокладывать себѣ дорогу, уже побѣжденный, и совсѣмъ погасъ, не добравшись до горизонта. Астрея вздохнула. Вѣдь она говорила ему, этому упрямцу, что такъ и будетъ. И сердца строителей сжались тревогой за товарища. Они знали, какъ тяжело отзывается на немъ всякая неудача въ излюбленномъ дѣлѣ.
Но послѣ перваго приступа слабости лучъ понемногу окрѣпъ выросъ. Нащупалъ своимъ остріемъ край неба. Мѣстами почти совсѣмъ прерывался, мѣстами казался болѣе яркимъ. Словно проложилъ первыя вѣхи для торной дороги.
И по этимъ вѣхамъ сразу искристымъ, пламеннымъ водопадомъ хлынулъ огромный, могучій потокъ свѣта, метнулъ прочь туманную тьму, раздавилъ ее такъ же, какъ она пыталась смять его передового гонца. Выбросилъ побѣдное огненное знамя на далекой тучѣ и медленно, неспѣшно обошелъ всю пустыню, возвратившись опять къ исходной точкѣ. И вездѣ, гдѣ проходилъ онъ, воскресалъ день, снѣгъ блестѣлъ и переливался радугой, голубѣли прозрачные льды.
Маякъ былъ готовъ. Онъ указывалъ и освѣщалъ путь господамъ земли въ покоренномъ царствѣ темноты и холода.
— Онъ погаснетъ! Что если онъ погаснетъ? — шептала Астрея.
Но свѣтъ не погасалъ. Онъ горѣлъ теперь легко и ярко, шутя разбивая туманъ, и побѣдное знамя волно-валось на тучѣ, а черныя стѣны башни вздрагивали и трепетали отъ напряженной работы машинъ.
Пришелъ Виланъ, — утомленный и блѣдный даже сквозь свой зимній загаръ. Только теперь, когда побѣда была обезпечена, сказалась усталость.
— Вѣдь это недурно сдѣлано, друзья?
Вмѣсто отвѣта Астрея прижалась къ нему, какъ ребенокъ.
— Ты сильнѣе… А я и не знала, что ты такой хорошій… большой… великій… Какъ я люблю тебя!
Виланъ и Лія — вдвоемъ.
— Я знаю, что все будетъ хорошо, разъ ты сама сдѣлала это. Ты сама ввела третью въ нашъ союзъ и я чувствую, что такъ будетъ хорошо. Потому что если онъ не можетъ жить безъ тебя, то онъ такъ же и не можетъ быть настоящимъ Коро безъ Формики. Чтобы насладиться тихимъ покоемъ плодовитаго творчества онъ долженъ повременамъ кипѣть. И душа его будетъ ясна, какъ твои глаза.
— И тебя не огорчаетъ, что теперь ты теряешь Фор-мику, можетъ быть, навсегда?
— Ты знаешь, что во мнѣ нѣтъ зависти. А кромѣ того — я почти доволенъ и тѣмъ, что имѣю.
— Теперь твое дѣло здѣсь кончено. Ты отправляешься съ нами?
— Отправляюсь съ вами?
Онъ замялся.
— Ты поймешь это, Лія. Астрея любитъ сѣверъ. И съ тѣхъ поръ, какъ она здѣсь, я тоже люблю ея льды и снѣга. Кромѣ того, я люблю свѣтъ, а теперь его здѣсь въ избыткѣ и никакая ночь не страшна мнѣ.
— Ты хочешь остаться?
— Долженъ же кто-нибудь наблюдать за огнемъ. Большинство механиковъ тоже уѣзжаетъ на югъ. А я пока останусь здѣсь, вмѣстѣ съ Астреей. Конечно, я могъ бы найти себѣ занятіе покрупнѣе, чѣмъ присмотръ за уже готовымъ огнемъ. Но я знаю, что пока мнѣ будетъ хорошо и здѣсь.
— И надолго?
— Едва ли. Я не закрываю глазъ на то, что есть. Астрея немножко требовательна. Должно быть, она слишкомъ уже сѣверная. И когда мы охладѣемъ другъ къ другу, ничто не будетъ больше удерживать меня здѣсь. Коро, говорятъ, затѣваетъ новую большую работу. Надѣюсь, что тамъ и для меня хватитъ достаточно дѣла.
Лія улыбнулась. Виланъ простодушно признавался въ той деспотической власти, которую имѣла надъ нимъ сѣверная женщина. Не хотѣлось уѣзжать безъ Вилана, но уговаривать его было безполезно. Придетъ время и онъ самъ займетъ свой постъ среди строителей.
Коро стремился на югъ, къ работѣ. И еще одна мечта привлекала его къ уже знакомымъ мѣстамъ. Тамъ, на берегу быстрой рѣки, долженъ былъ закончиться праздникъ Весны.
Съ отъѣздомъ спѣшили.
Шумной гурьбой собирались механики. У нихъ не было своей Астреи, которая могла бы вдохнуть живую душу въ холодные льды, и они рвались изъ мертвой пустыни, какъ изъ тяжелаго плѣна. Мечтали о теплѣ и цвѣтахъ, о свѣжей весенней зелени.
Въ рыхломъ снѣгу передъ маякомъ устроили веселое прощанье. Выбрали Астрею повелительницей сѣвера и сдѣлали ей изо льда, при помощи Акро, узорный тронъ, расцвѣченный огнями. И она сидѣла на этомъ тронѣ въ пушистой бѣлой мантіи, какъ настоящая повелительница, а въ глазахъ у нея отражалось сіяніе маяка.
Никто не удивился, кромѣ Кредо, когда Мара сказала своимъ старымъ друзьямъ, что она оставляетъ ихъ и отправляется въ путь вмѣстѣ съ механиками. Чувствовали, что тяготятъ однимъ своимъ видомъ, безпечнымъ и радостнымъ, даже эту каменную волю.
Писатель, впервые послѣ долгаго промежутка, подошелъ къ каменщицѣ, и крѣпко сжалъ обѣ ея руки.
— Ты оставляешь меня?
Она отвѣтила коротко и холодно:
— Развѣ ты не оставилъ меня самъ?
— Это прошло, Мара. Это прошло, какъ только я почувствовалъ, что могу не увидѣть тебя больше, — не услышу твоего голоса, — не узнаю никогда больше твоихъ ласкъ. Вѣдь я совсѣмъ одинокъ безъ тебя.
— Я еще больше одинока, Кредо.
— Со всѣми ты жестока, но со мною ты была когда-то ласкова. Возьми и меня съ собой, куда бы ты ни отправилась.
