В новом романе критика, художника и писателя Павла Пепперштейна гений и злодейство соединяются в декорациях «Вальпургиевой ночи» Густава Майринка. Главный герой — киллер, от природы наделенный чрезвычайно острым зрением и осененный музой поэзии, да еще читающий между делом доклад о событиях Пражской весны на социологической конференции. Его идефикс — пришить «гауляйтера Москвы», который из хозяйских соображений лишил столицу того ощущения собственной истории, которым дышит для чехов Прага.Иллюстрации Павла Пепперштейна и Ивана Разумова.
Впрочем, я люблю свою работу. Мои услуги стоят дорого, и заказывают мне убийства людей, которые сами запятнали себя многочисленными злодействами. Я мальчик интересующийся: прежде чем нажать на курок, я узнаю все, что можно узнать о своем объекте. И принимаю заказ только в том случае, если в душе моей возникает терпкое чувство: да, эту жизнь я хочу оборвать, да, я желаю стать автором (ну, или соавтором, если вы религиозны) точки, что завершит биографию данного человека. Я поставил немало таких точных точек — и ни об одной не жалею.
Я вовсе не жестокий, не злой. Скорее наоборот — веселый, добрый. Таким и должен быть ангел смерти, не так ли? И есть еще совсем сокровенная причина, почему я занимаюсь этим делом. Я уже сказал вам, что я — поэт, но прежде, чем я вступил на стезю наемного убийцы, я долго — слишком долго — не писал стихов. Нечто остановилось, замерло во мне. Я чувствовал: все, что сладкозвучно нашептывает мне мой мозг, все, о чем плачет и хохочет мое сердце, — все это не то. Не то. Хоть я и могу прикинуться нарциссом, но ума мне хватило, чтобы понять — все мои чувства, все мои наслаждения — все это не имеет никакого значения. И вообще дело не во мне. Не во мне.
Итак, я долго не писал стихов. Признаюсь, я вовсе не страдал, не звал ни музу, ни демона, жил в свою радость, впитывая горечь и сахар существования, но нечто простаивало во мне, некий поэтический аппарат оставался невостребованным, а я ведь осознавал всего себя чем-то вроде резного столика, удерживающего на себе этот обледенелый аппарат. Жил я весело, скромно. Выпивал. Прекрасные девы дарили мне немыслимые наслаждения. Любил читать, спать. Денег почти не водилось. Я не обращал. Молодость. Почти бесконечная. Но капитализм крепчал окрест меня, сжимал пространство, скрипел клычками, давил на горло. Я понял, что больше не удастся жить просто так, как трава небесная: вольно, пухло, пузырчато и поэтически беспечно.
Мое красивое, абсолютно не запоминающееся лицо. Это еще одно странное свойство моего существа — мое лицо невозможно вспомнить (это обстоятельство помогает мне в моей работе). Даже я сам никогда не в силах вспомнить свое лицо, и каждый мой взгляд в зеркало — встреча с незнакомцем.
Я — правнук великого писателя Короленко, написавшего «Дети подземелья». Да, я тоже из них — из детей подземелья. Я — чадо глубокого советского мира, дитя его последних, прощальных вибраций. Этот великий мир, подаривший мне младенчество, более не существует, его извлекли на поверхность, с него сорвали покровы — подземные океаны его иссохли, а великие влажные тени, его наполнявшие, сожжены безжалостным солнцем Капитала. Это больное солнце катастрофически пухнет, растет, как всем известно, и в его сердцевине отчетливо видна черная дыра — антибудущее. Та космическая норка небытия, куда весело катится наше золотое яблочко.
Отец мой — детский психиатр — погиб от руки одной из своих пациенток, сумасшедшей девочки. Мне исполнилось тогда четыре года. Мать моя — офицер КГБ, сейчас ей за семьдесят, но она по-прежнему работает в органах — чем там занимается эта старая женщина, мне неизвестно. Я рос у бабушки с дедушкой среди книг, увлекался поэзией, математикой, общественными науками. Никто, кроме меня самого, не занимался моим воспитанием. Дорогою свободной я шел туда, куда влек меня свободный ум. Он влек меня аллеями веселых грязных парков, музейными коридорами, сухими глинистыми тропами южных склонов, черными комнатами моих друзей.
