Афсати, счастливой охоты дай!
Иногда бывает и так, что один говорит, а другой слушает. В этом нет ничего удивительного. Отчего бы тебе не послушать меня?.. Не знаю, почему мне вспомнилось это предание, но вот что рассказывал мой дед, Хугиан Заурбек. Нет в этой истории ни мудрости, ни складу — ничего, кроме фарна[1] и правды, — потому что, по слову Гатуона Дзахо[2], нашего учителя, растерзанного дикими собаками с псарни другого осетина, — человек может солгать, а народ всегда говорит правду.
Хуга, предок наш, был охотник. В том замане[3] он жил в Стырмасыге, что на нашем языке означает «большая башня». Видит Бог, нет у меня намерения хвастаться, как водится нынче, доблестным пращуром. Главное во всяком предании — рассказчик и слушатель. Как ты думаешь? И ещё — слово и время. Потому что мы говорим — а время идёт. Время есть в каждом слове и каждой вещи, и это время уходит. Итак, дослушай меня до конца — а там суди, стоило ли слушать меня так долго. Так долго! — ведь ты тем временем мог бы напоить меня своим знаменитым ронгом[4] и раскурить для меня душистую вишнёвую лулу[5], плотно набитую благородной золотистой стружкой самого лучшего на свете табака. Как ты всё-таки думаешь?.. Вот и хорошо.
Пращуром хвалиться не стану: другим похвалюсь. Похвалюсь, говорю, только тем, чем смешно и хвалиться — а стало быть, это правда. Кто видел хоть раз ущелья и долины кударцев[6], знает, что здесь самый суровый климат по обе стороны гор. Ещё, говорит Блион Макс[7] в своих летописях, у кударцев было мало земли, — я же думаю, что много у них было сердца — им и грелись, когда на долгие полгода снег закрывал перевалы и кударцы оставались одни, без большой Осетии.
Хуга, говорю, был охотник. Он ходил на оленя и вепря. Барс и волк остерегались его, потому что Хуга пах порохом, потом и чем-то страшным ещё. У него были кремнёвка, кинжал, мохнатая бурка и верный конь, который стыдился своей старости. Ещё была сакля. Но сакля не в счёт: зачем сакля одинокому охотнику?
Хуга был охотник. Это значит, что не было у него врагов среди людей. Хуга любил свою землю, свой кау[8], своих старших, младших и сверстников, своих предков и всех ещё не рождённых своих потомков. Он молился Уастырджи и Афсати[9] и в каждом дзуаре[10] Хуссара[11] оставлял часть добычи.
Его младшему брату Слану было двадцать и девять лет. Он был женат и жил в Бритате; правда, детей у него ещё не было. Хуга было тридцать и ещё три года, и не знал он женщин. Он не сердился на младшего брата. Он сам сказал ему: «Женись, если такой счастливый. Не мою невесту берёшь ты в жёны».
Заболел Хуга дочерью Шота Богиана, сауджына[12] эриставского. Говорит ему хитрый старик: «Славный охотник знает цену добыче. Белые черепа Рекома[13] тому свидетели, не правда ли?.. Уох-хо-хо. Будет Дуду твоей. Поклонись только Йесо Чрысти[14]».
Хуга был охотник. Гулар, отец его, был охотник. Безымянный отец отца его был охотник. Никто не молился Йесо Чрысти. Когда охотник ищет мудрости, он отправляется на охоту. Так и сделал Хуга.
Кончился третий день, и вышел Хуга на след вепря. Зверь, судя по следу, был свиреп и огромен.
Заночевал Хуга в пещере у болот Цона, а утром увидел, что конь его, старый Паддчах[15], издох.
Затащил Хуга бедного Паддчаха в болото, чтоб не достался он диким зверям, сам омылся в ледяном ключе, оправил оружие и, помолившись Уастырджи, пустился бегом в сырую туманную низину.
Зверю теперь некуда было скрыться. Из тесного ущелья между двумя высокими горными кряжами, что сошлись, точно для битвы войска, дно которого было затянуто топкими вонючими болотами и сплошь заросло репейником и облепихой, некуда было уйти от Хуга ни вепрю, ни даже лисице.
Хуга был охотник. Он вспомнил бедного Паддчаха и громко засмеялся от жалости, и потом, не останавливаясь на бегу, запел высоким и звонким голосом старую охотничью песню:
