Старик усадил мальчика рядом с собой на меховую подстилку и обратился к нему:
— Ты помнишь своего отца, сынок? Касем замотал головой.
— Нет, муаллим.
— Твой отец считался моим другом, очень хороший был человек.
Касем поднял глаза к полкам, рассматривая лежащие на них товары, а Яхья протянул руку к ближайшей полке и, взяв с нее амулет, надел на шею мальчику со словами:
— Береги его, и он убережет тебя от зла.
— Муаллим Яхья жил когда-то на нашей улице, — сообщил Касему Закария, — в квартале Рифаа!
— Почему же ты ушел с нашей улицы? — поинтересовался Касем.
— На меня рассердился футувва квартала, и я был вынужден бежать.
— Ты поступил так же, как дядюшка Шафеи, отец Рифаа. Яхья долго смеялся, открыв беззубый рот, затем спросил:
— Тебе уже и это известно, малыш? Как много историй знают дети нашей улицы, но не понимают их смысла.
Тут мальчишка из соседней кофейни принес им на подносе чай, поставил его перед Яхьей и удалился. Старик вынул из-за пазухи маленький сверток.
— Очень хорошая вещь, — сказал он, разворачивая тряпицу, — действует до самого утра.
— Давай попробуем! — обрадовался Закария.
— Я никогда не слышал, чтобы ты сказал «нет», — засмеялся Яхья.
— Как же я откажусь от такого удовольствия? Мужчины поделили содержимое свертка и принялись жевать, а Касем с интересом наблюдал за ними, чем очень насмешил своего дядю.
— Ты, как и все жители улицы, мечтаешь стать футув-вой? — спросил мальчика Яхья, отхлебывая чай.
— Да! — с улыбкой ответил Касем.
Закария захохотал во все горло, потом извиняющимся тоном произнес:
— Прости его, муаллим Яхья. Ты же знаешь, что на нашей улице мужчина либо должен быть футуввой, либо получать затрещины.
— Да упокоит Аллах твою душу, Рифаа! — вздохнул Яхья. — И как он только вырос на нашей адской улице?
— Поэтому и конец его был таков, как ты знаешь!
— Рифаа умер не в день своей гибели, — сказал Яхья, хмуря брови, — а тогда, когда его преемник стал футуввой.
— А где он погребен, дядя? — озабоченно спросил Касем. — Люди из его рода говорят, что сам Габалауи перенес его в свой сад и похоронил там, а члены рода Габаль утверждают, что его тело пропало в пустыне.
— Проклятые негодяи! — воскликнул рассерженный Яхья. — Они даже теперь продолжают его ненавидеть.
Затем спросил спокойным тоном:
— Скажи мне, Касем, ты любишь Рифаа?
Мальчик опасливо покосился на своего дядю, однако чистосердечно ответил:
— Да, дядюшка, очень люблю.
— А чего тебе хочется более — быть похожим на него, или стать футуввой?
Взгляд Касема отражал одновременно растерянность и лукавство. Он хотел что-то сказать, но запнулся, а Закария сквозь смех проговорил:
— Пусть он, как и я, довольствуется продажей батата. Они замолчали. В это время донесся шум со стороны рынка — неожиданно упал осел, везший повозку. Повозка перевернулась, ехавшие в ней женщины очутились на земле. Возница стегал осла кнутом, заставляя его подняться, испуганные женщины кричали. Закария встал со своего места.
— У нас еще долгий путь впереди. До свидания, муаллим!
А Яхья попросил:
— Всегда приводи с собой мальчика!
Он попрощался с Касемом за руку и, погладив его по голове, сказал:
— Ты мне понравился!
В пустыне не было другого места, где можно было бы укрыться от палящих лучей солнца, кроме скалы Хинд. Здесь и привык располагаться Касем со своими овцами. Одет он был обычно в синюю чистую галабею — насколько может быть чистой галабея пастуха, — повязка из грубой материи защищала голову от солнца, на ногах ветхие, с обтрепанными краями сапоги. Частенько он сидел в глубокой задумчивости, лишь время от времени бросая взгляд на стадо. Свой пастуший посох он клал рядом с собой. С места, где он сидел, хорошо была видна гора Мукаттам, она казалась отсюда мрачной громадой, каким-то неведомым чудовищем, единственным под этим ясным синим небом созданием, которое бросает угрюмый вызов солнцу. Вокруг, до самого горизонта, простиралась пустыня, окутанная покровом тишины и зноя.
Когда Касем уставал от своих мыслей и грез, он принимался наблюдать за стадом, забавляясь стычками самцов и резвыми играми ягнят. Ему нравились глаза животных, словно подведенные кохлем,[23] и порой ему казалось, что взглядами они пытаются что-то сказать ему, и он тоже «беседовал» с ними, рассказывал, как заботится о них — не то что футуввы, которые так грубы в обхождении с жителями улицы.
Касема ничуть не задевало обычное пренебрежение жителей улицы к пастухам. Он искренне полагал, что пастухом быть лучше, нежели попрошайкой, бродягой или жуликом. Кроме того, он любил пустыню и свежий воздух, ему доставляло удовольствие любоваться горой Мукаттам, скалой Хинд, непрерывной игрой красок на небосводе. К тому же по дороге сюда он непременно навещал муаллима Яхью.
Впервые увидев Касема пастухом, Яхья спросил:
— Почему торговец бататом пасет овец?
— А почему бы и нет, муаллим? — безо всякого смущения отозвался юноша. — Моей работе могут позавидовать сотни бедняков из нашего квартала.
— А почему ты перестал помогать дяде?
— Сын его Хасан подрос и теперь он может сопровождать отца. А пасти овец все же лучше, чем попрошайничать.
