— Наоборот, — один из парней поправляет, Лиза смеется. Я мажу по ним незаинтересованным взглядом и натягиваю на губы кислую улыбку.
Вообще похуй, кто Валик, кто Давид.
— Мась, наоборот! — Лиза повторяет, я улыбаюсь, доставая из сумки кошелек. Открыв его, беру несколько купюр, сжимаю их в кулаке подруги и наклоняюсь к ее уху:
— Ты со мной поедешь или еще побудешь? Я все… Устала…
Немного отдалившись, ловлю расстроенный взгляд Лизы. Игнорирую лепет одного из Валиков-Давидов.
Глазами говорю, что я бы советовала Лизе поехать со мной. Она колеблется. Сжимает губы.
— Мась, да останься…
Мотаю головой.
— Мне завтра на работу, Лиз. Тарнавский злой будет…
Она фыркает:
— Пусть бы уже трахнул тебя и подобрел, — пьяный лепет на сей раз срабатывает как пощечина.
Я дергаюсь, выравниваюсь. Улыбаюсь Лизе и окружающим ее мужчинам.
— Я поехала, Лиз. Игорю напишу, чтобы тебя забрал, хорошо?
Она отпускает мою руку, разжимает пальцы и рассматривает купюры. Не ожидала, видимо. Правда это и понятно: раньше я так не делала.
Я тем временем делаю шаги в обход стола.
— Ты не обиделась, Юль? Все хорошо?! — Громкий, чуть нервный крик несется в спину.
Я оглядываюсь и показываю палец вверх.
Оказавшись дома, получаю от Игоря сообщение
Уже даже не жду, что он отметится. Скорее снова сознательно даю себе испытать тугую боль.
Психанув, удаляю историю. Мне не нужны чужие огоньки. Реакции. Сердечки.
Мне и его не нужны, но…
Поднимаю сумку с полки и тяну за собой в спальню. Сажусь на застеленную кровать, сложив ноги по-турецки. Медитирую над ней, даже толком не моргая.
Что делать с тобой, конверт? Где спрятать? Дома безопасно будет или нет?
Что внутри, Тарнавский не сказал. И я, честно говоря, искренне не хочу знать.
Решительно вдохнув, расстегиваю молнию и ныряю на дно рукой.
Шарю. Шарю. Шарю.
Сердце ускоряется. Тремор включается моментально.
Я дергано распахиваю края. Заглядываю. Шарю. Кровь бьет в уши, а потом разом куда-то уходит. Мне становится холодно до дрожи. Я захлебываюсь дыханием и непроизвольно всхлипываю.
В сумке конверта больше нет.
Юля
— Юль, а правда, что у твоего с Леной-прокуратурой разлад? — Отрываю глаза от тарелки и прокручиваю в голове вопрос любопытной Аруны.
Девушка подалась ближе. Нависает над столиком и, судя по взгляду, с интересом ждет.
А я… В душе не ебу.
Хмурюсь и прокашливаюсь. Снова смотрю в тарелку с пловом, который когда-то казался мне вкусным, а сейчас в горло не лезет.
— Ну она правда ходить к нему перестала? Когда в последний раз была?
Выталкиваю из себя хриплое:
— Не помню.
Это потому, что я с утра толком и словом ни с кем не обменялась.
Собиралась молча. Ехала молча. Тарнавский прошел мимо, не обратив внимание.
Заседаний не было.
Работаю, подозреваю, сейчас я еще хуже, чем было до череды унизительных «комплиментов». Но и обижаться на них теперь… Даже не стыдно, нет. Мне до отчаянья хочется плакать. Не знаю, как держусь.
Я перевернула вверх дном сумку, квартиру, но конверта не нашла. Придя сегодня утром на работу в семь — перевернула и свой кабинет тоже. Конверта нет.
Мой дурацкий легкомысленный демарш теперь кажется чуть ли не самой большой в жизни ошибкой.
В ушах пульсом, судейским молоточком, а может быть автоматной очередью бьется «отвечаешь головой».
Я корю себя без остановки и надежды на обнаружение выхода. Вот оно тебе надо было, Юля? Выпендриваться? Корчить из себя резкую-дерзкую? Ты же не такая, блять. Ты же не такая…
Пальцы начинают подрагивать. Чтобы никто из сотрудников суда не заметил, я опускаю вилку на свою тарелку и натянуто улыбаюсь Аруне:
— Не верю в разлад. Просто может быть времени мало…
Я даже если хотела бы, не смогла бы вспомнить, когда видела ее в последний раз. До выходных за городом или после?
Скучаю по времени, когда могла страдать из-за того, что он мутит с прокуратурой. Не верится, что те самые времена, казавшиеся в моменте настоящим дном, закончились всего лишь вчера.
И вот теперь я правда на дне.
Тарнавский скоро попросит вернуть ему документы. А я их потеряла.
Тянусь к сумке и достаю наличку. Подсовываю ее Марку.
— Заплатишь за меня, пожалуйста? Я доесть не успеваю. Бежать уже надо.
Читаю во взгляде прекратившего жевать Марка удивление, но он ничего не спрашивает, а просто кивает.
— Спасибо, — дергаю губы уголками вверх и быстро встаю, потухнув.
На самом деле, никуда мне не надо. Я просто сидеть не могу в окружении людей. Тошно.
Возвращаюсь в суд. Игнорирую намек на флирт от охранника, пустившего меня однажды в субботу. На автомате передвигаюсь по коридору, но не сворачиваю в свою приемную, а следую дальше — до уборной.
Закрывшись в ней, сажусь на крышку ставшего родным уже унитаза. Сумка опускается в угол. Я падаю лицом в раскрытые ладони.
Стараюсь хотя бы на время себя успокоить, потому что паника подкатывает практически без остановки.
