Преданность. Год Обезьяны полностью

Дети носились по дорожкам, вымощенным искусственным камнем, обвязавшись лентами, и ленты подхватывал ветер, и они реяли в кильватере, точно длинные разноцветные хвосты воздушных змеев. Живые воздушные змеи, думала я, когда они взмыли в небо, словно и не слыша окликов своих мам. Туда, где бодрящий туман цвета роз и девичьего румянца, исчезли в благожелательной ночи – и вправду улетели. Колокол “Роланд” звонил, не унимаясь, но никто не надевал доспехи, чтобы пойти в бой, – все только рыдали, потому что никакое оружие, никакая, даже самая могучая сила не могли сдержать разящий натиск чумы. Никто не мог сделать так, чтобы горящие образки не сгорали; собор был переполнен, и многие верующие лежали ничком, простирая руки, на вымощенном плиткой полу. И все детали падали вокруг меня, словно снег. Детали свалившейся сверху игры, в которой не выигрывает никто, кроме времени, а оно летит неудержимо, так быстро, что вышвыривает меня в перекроенное настоящее. В то, которое страшится пандемии и все более отчетливого запаха глобальной войны. Игра, всё – игра, которую природа если и проигрывает, то одновременно вот-вот выиграет, потому что есть вода жизни, и она – благо, а есть язычок пламени, и оно – всего лишь свет, который пошел по кривой дорожке.

Прочла молитву, поставила свечку за детей, которых мы любим, и за тех, которых никогда не узнаем. Направляясь к выходу, обнаружила маленькую скульптуру, спрятанную в нише позади замысловатой резной кафедры. Искусно отлитая рука художника держит ручку с пером – возможно, хочет сделать набросок, но заодно ассоциируется с писательством. Я подумала о руках Уильяма и ощутила нежность духовного контакта.

В Генте мой шаг стал легче, перо бежало по бумаге резвее, а мое странствующее сердце зорко внимало множеству областей мира. “Я – Роланд”, – вызванивали колокола. Пролились первые капли дождя, и я поспешила по булыжной мостовой обратно в отель. Поразилась мысли, что по тем же камням сотни лет ступали верующие, купцы и дети – те, кого я явственно себе представила, работая в соборе. Дождь лил до вечера, и меня клонило в сон. Я выпила рюмку русской водки “Кауфман”, слегка перекусила и улеглась спать рано, не выключая телевизор. “C. S. I.: Место преступления Майами” показывали на фламандском, в дубляже, и это усыпляло не хуже, чем подсчет овец, прыгающих через туманный забор.

Утром в субботу светило солнце. На вечер воскресенья я заказала индивидуальный осмотр “Поклонения Мистическому Агнцу” в соборе Святого Бавона, но решила сначала взглянуть на него при стечении народа. Все молча стояли плечом к плечу в небольшом помещении, где размещен алтарь. Многовековые наслоения потемневшего лака и поновлений удалены с хирургической тщательностью, стали видны далекие деревья и золотые шпили. Мы внимательно рассмотрели ангельский хор, поклоняющееся Агнцу человечество, лучезарные складки на одеждах коленопреклоненных дев и кроваво-красный наряд Иоанна Крестителя. Изначальный колорит масляных красок расцвел ярко, словно наступила весна, на зеленых полях запестрели, чувствуя себя привольно, полевые цветы. На помосте стоял стоический агнец, символ жертвенности, и его кровь лилась в чашу завета. Вверху Дух Святой в облике голубя озарял толпу лучами любви.

Братья Ван Эйк бок о бок