Залы были полны народу. Под светом люстр кружились пары, слышался молодой смех, играла музыка. А в это время в большой физической аудитории никто не смеялся, но точно так же было оживленно: студенты и молодые рабочие только что приняли решительную резолюцию, в которой призывали к свержению самодержавия, установлению демократических свобод, к немедленному созыву Учредительного собрания. Потом, развернув полотнища с революционными призывами, двинулись в актовый зал. Рабочий с красным знаменем, на котором было написано: «Долой самодержавие!», запел «Марсельезу»:
Песню подхватили. Заглохла развеселая музыка, оборвался смех, застыли танцующие пары. Рабочий, в котором Николай узнал друга детства Митяя, вскочил на стул, закрыл флагом портрет Его величества. На мгновение замерла «Марсельеза», раздались рукоплескания. И снова грянула песня. Так с песней и вышли на улицы ночного города, пугая городовых. Те из демонстрантов, кто не знал всех слов, — большая песня, сорок четыре строки! — импровизировали. С одной стороны неслось:
А с другой:
Вспомнив об этом, Николай Васильевич улыбнулся. Белонравов изучающе посмотрел на него: «Надо бы посадить тебя в карцер, небось перестал бы там улыбаться. Ладно, ради приятной встречи повременим, да и не проймешь такого карцером — крепенький орешек».
Подполковник Белонравов — в прошлом студент технологического института — испытывал расположение к подпольщику Крыленко, как к человеку весьма образованному. К тому же он был сторонником психологического ведения допроса, считал, что физическое воздействие на политических заключенных консервативно в своей основе, а поэтому и не может дать нужных результатов. И еще: в студенческие годы — правда, недолгие — он в какой-то степени разделял взгляды революционно настроенных однокашников — и это в свою очередь наложило отпечаток на его сыскной метод. Кроме того, в голове Белонравова гнездилась крамольная мысль о том, что дом Романовых окончательно разложился, иначе аферисту Распутину не удалось бы проникнуть в царскую семью. Монархист по убеждению, Белонравов однако допускал возможность замены Николая II другим царем.
Вернувшись в камеру, Николай Васильевич начал вспоминать стихи, свои и чужие, и постепенно забыл о Белонравове. Пожалуй, никто, кроме жены и матери, не знал о том, что он имеет склонность к стихосложению. А он сочинял при всяком удобном случае, только не записывал, все держал в памяти. Вот и сейчас в голове у него зарождались неожиданные строки:
«Неуклюже получается…» Так, бормоча себе под нос, Николай Васильевич прохаживался по камере до тех пор, пока не устал. Лег на койку, попытался заснуть, но из этого ничего не получилось. Где-то рядом в такой же камере томилась Лена. О том, что ее взяли вместе с больной дочерью, его известил на редкость благодушно настроенный Белонравов.
Благодушие жандармского подполковника объяснялось просто: исполнилась его мечта переехать в Москву, подальше от люблинских слухов о неверности его жены. Там, в Люблине, он оказался в пиковом положении. Узнав о связи своей жены с сыном конюха, он запустил все дела, запил горькую. Часами сидел в своем особнячке, опустившийся, с мешками под глазами, и скулил:
— Какая несправедливость, боже, какая несправедливость!
Вначале он гнал от себя детей — мальчика и девочку. Чаще мальчика. А иногда вдруг задерживал его, усаживал перед собой и подолгу всматривался в его лицо.
Потом это прошло. Жене сказал:
— Будь этот человек из нашего круга, я непременно пристрелил бы его на дуэли, как рябчика. Теперь же нам с вами, сударыня, осталось одно: делать вид, что ничего не случилось. Я не желаю быть посмешищем обывателей, а поэтому нам лучше всего покинуть Люблин.
В Москве ему последнее время — тьфу, тьфу, хоть бы не сглазить! — сопутствовало везение. И вот теперь новая удача: подвернулось дело супругов Крыленко, о которых по агентурным данным было известно, что они прибыли в Москву по личному заданию Ульянова-Ленина. Белонравов надеялся с их помощью выяснить такие подробности о заграничном большевистском центре, что не могло не повлечь за собой дальнейшего упрочения его, Белонравова, служебного положения. В его воображении рисовались радужные картины.
