Длинный июньский вечер ещё только наступал, небо было светлым, но под деревьями, меж которых ходили лакеи, запаливая разноцветные, скрытые в ветвях лампочки, уже сгущалась тьма. Там и сям светились беседки, белели, словно паря в воздухе, каменные истуканы. Совсем близко от Гришки, на столе, мерцали, играя искусной резьбой, прозрачные лохани, чарочки, ковшички, громоздились невиданной формы причудливые бутыли. Золотыми сполохами сияли окна усадьбы, оттуда доносилась протяжная и печальная малороссийская песня. Смолянам украинские напевы были знакомы, и Гриц, устроившись поудобнее, звонкоголосо подпевал: «Колы разлучаются двое, за руки берутся воны...»
Вдруг снизу послышался сердитый окрик:
— Чего орёшь?
Гришка пренебрежительно оглядел стоящего внизу мальчишку. Он, пожалуй, был старше и одет нарядней — панич, видать, был важный, да что с того, Гришке было наплевать, попробуй достань на заборе.
— Не ору — пою. Ты орёшь.
— Поёт он... В хате кончают, а ты зачал песню. Слазь с нашего заплота.
— Он не ваш.
— Напущу собак, тогда узнаешь. Они этот заплот как соколы перелетают.
— Плевал я на твоих собак. — И Гришка показал, как это делается.
— Ха, смелый нашёлся. Они знаешь, какие? Во! — Подняв руку на уровень плеча, мальчик немного подумал и поднял выше.
— А меня никакой пёс не трогает, — беззаботно махнул рукой Гриц.
— Брешешь ты всё.
— Кобель рябой брешет. У меня — глаз. Гляну на собаку, и она ластится, не трогает. Зови своих страшных.
— А ты вниз спустишься?
Гришка спрыгнул. Малец удивлённо и не без восхищения глянул на него.
— Зови.
— Слышь, не надо, — засомневался вдруг тот, но Гриц упрямо мотнул головой. — Трезор, сюда, фюить! — Легко перемахнув куст, перед Грицем очутился громадный кобелина — мальчишка не врал, а если и преувеличивал, то разве что самую малость. — Трезор, узы!
Пёс присел на полусогнутые лапы и зарокотал утробно и низко. Но Гришка шагнул навстречу и, заглядывая в жёлтые глаза страхолюдного зверя, тихонько, по-щенячьи, заскулил. Пёс унял рык, смешно развесил до этого настороженные уши и, наклонив голову, удивлённо посмотрел в глаза вовсе не похожего на щенка мальчика. Гришка улыбнулся и чмокнул губами. Вильнув раз и другой хвостом, кобель приблизился, обнюхал незнакомца и, примирительно тявкнув, пошёл прочь.
— Ну-у... — удивлённо протянул соседский панич. — Ты, часом, не ведун какой?
— He-а. Гриц я. Потёмкин. А ты?
— Я Тимохвей Розум.
— Разумовский?
— Не, Розум. Отец мой Разумовский, а как я есть зазорный сын, прижитый от невенчанной, то меня нарекли Розум.
— Приблудный, значит, — чему-то обрадовался Гришка.
— Хошь, приблудным считай. А чему радуешься?
— Так и я приблудный, так батька говорил, а вот фамилия Потёмкин, как и у него.
— Твоя мать тоже невенчанная?
— Скажешь ещё... даже два раза венчанная, и по-католицки, и по-православному. Потому, может, и звал меня батька приблудным.
— Нет, она, видать, тебя с кем-то нагуляла при отце-то законном...
— Ты ври, да не завирайся. У меня мать знаешь, какова строга? Ого!.. Вот батька, этот был охоч до девок.
— А и мой тоже. Да ну их к чёрту... Пойдём, сад покажу, а как стемнеет, будем конфекты красть, их скоро на тот вон стол принесут. Ты ел царские конфекты?
— Нет. Только красть грешно.
Розум презрительно свистнул.
— Подумаешь! Все крадут — и слуги, и гости... У чужих красть — это, конечно, грех, а у своих — разве воровство?.. Ну, поймают, доложат батьке, а у того одно слово: десять благородных. Ну, вложит десяток раз кучер плёткой, зато конфекты, знаешь, какие вкусные... И агромадные — во! — Розум — видать, большой мастер приврать — развёл руки аж на аршин.
Гришка, сомневаясь, оглядел парк, который начал оживать. Господа прогуливались парами и группами, иные искали уединения в беседке. По центральной аллее шла небольшая кучка людей в ярких одеждах. Розум толкнул Гришку в бок:
— Царица! Её величество Лизавета, первая, видишь, в голубом, и сияние золотое на лбу, а с ней рядом, пузатый, — батька мой Алексей Григорьевич... За ними наследник, великий князь Пётр, с невестой... Только какой он Пётр — немец немцем и по-русски мало-мало талдычит...
— А те все — тоже немцы?
— Разные... фрейлины там, камергеры...
Заиграл оркестр, высокий и сладкий голос запел что-то нежное, переливчатое. Гришка прислушался.
— Не по-нашему будто поют.
— Итальянцы. Идём за конфектами.
Мальчишки шмыгнули в куст неподалёку от стола, к которому один за другим подходили лакеи, забирали подносы с бокалами и бутылками и снова уходили в полутьму аллей. Один из них на секунду придержал шаг, быстро огляделся, неуловимым и хорошо отработанным движением сгрёб что-то с вазы и сунул за пазуху.
— Вишь, шарапает как, — блеснул в полутьме глазами Тимошка, — а ты говоришь — грех... Пожди, я счас. — Он ужом скользнул в траву меж кустами — ни одна былиночка не шевельнулась — и так же бесшумно явился назад. — Держи. Бежим!
Гришка зажал в ладони конфету, и в это время что-то грохнуло, сад осветился красным пламенем. Гришка присел от ужаса и заорал:
— Гнев Божий! Я ж говорил!..
Розум схватил его за ворот и поволок за собой.
