— Е (они плохо русские буквы выговаривают).
— Трое суток ареста за самовольное оставление части.
— Карасёв!
— Я.
— Трое суток ареста за неуважительное отношение к старшему по воинскому званию (ничего себе старший — подполковник целый, как будто это я его сортир заставлял убирать).
И так вот истекают третьи сутки, я уже весь настроившийся выйти на «свободу», мне говорят:
— Пять суток ареста за неуважительное отношение к старшему по воинскому званию.
Как будто это я виноват в том, что прапорщик доски не везёт.
Через два дня, на третий:
— Десять суток ареста за неуважительное отношение к старшему по воинскому званию.
Я уже стал подумывать и свыкаться с мыслью, что мне с такой динамикой срока до дембеля сидеть придётся: досок-то у старшины не было. Хорошо, что потом два придурка из нашей части на машине за водкой в посёлок поехали и перевернулись, и одного из них — водилу Короля — на меня поменяли, чтобы место не терять.
Бывают гауптвахты с ужасным, бесчеловечным режимом. Например, в книге одного предателя не предателя, но человека, по всему видно, повидавшего, описывается киевская гауптвахта. Я первые пол года служил недалеко от Киева, в учебке «Остёр», и наслышан был об этой киче… Не приведи, как говорится… — концлагерь истый… Там, рассказывали, по двору нужно было ходить кругом, по команде падать, отжиматься и получать удары сапогом от десантников, в камерах там арестованные коченели от холода.
А на гауптвахте нашего гарнизона было очень спокойно и хорошо проходить исправление: в камере, наоборот, было жарко, как в сушилке.
Старшим камеры всегда назначали нашего ракетчика. Считалось, что ракетчики интеллигенты и знают математику. Как будто солдаты ракетных войск в свободное от караулов, нарядов и дежурств время делают расчёты, чтобы точно попасть ракетой в Лос-Анджелес, а не смазать по Сан-Франциско. Это шутка, конечно, такая ходила, — просто начгуб был тоже с пушками в петлицах и нам благоволил.
Через своего старшего все выгодные работы доставались нам. Поутру мы, например, всегда разгружали молочные изделия, пили потом в камере кефир, а иногда даже пепси-колу. Делились, конечно, и со стройбатом, и с летунами, и даже с вэвэшниками, — они лагерь неподалёку охраняли общего режима, и вражда с ними была страшная; хорошо, что у них своих хватало «нарушителей», и на кичу их вертухаи в караул не заступали.
Предположение Шматова о том, что туалет я буду выдраивать не в штабе, а на губе, не подтвердилось. Этой работой обычно занимались «шнуры» из непривилегированных родов войск, а из старых — разве что чуханы зачморённые (один у нас сидел — ночью по карманам шарил — бедолага). Но вообще Шматов мыслил реально, он человек был широкого ума, его фуражка имела самый большой в дивизии номер, — откуда он мог знать такие несущественные для службы войск тонкости?
Ещё такая была разновидность солдат редкая — музыканты. Сидел у нас один. С красными погонами, но с лирами, а не «капустой» в петлицах.[14] Весёлый был парень и здоровый, в спецназе бы мог по виду служить, но он умел играть на каком-то инструменте — на барабане или на флейте — и попал в оркестр. Очень он любил с азиатами разговаривать и всегда на их языке, с акцентом:
— Абдурахман, твая мая понимай?.. Нравится армия?.. Харашо, а?.. Тепло… Старшина добрый — рана будил, Абдурахман кушал…
Те мотали головой: плохо в армии, мол, очень, дома хорошо. А мы смеялись от души. С серьёзным таким видом, помню, говорит:
— Армия — это стадо баран… И Абдурахман баран?..
Кормили на губе тоже хорошо, намного лучше, чем в дивизии, правда тарелки и ложки плохо шнуры вымывали (старательных духов и чижей не было на губе фактически), и есть было неприятно.
Курить не разрешалось в камере, но курил я в срок наказания больше обычного: по крайней мере, в полтора раза. Каждый день мы выезжали на работу, там через гражданских покупали сигареты и проносили в камеру. Как нас ни шмонали (особенно краснопогонники усердствовали — пехота, когда их караул был), наши молодые лёгкие регулярно наполнялись ароматным табачным дымом.
Правда, скуривать приходилось сигарету полностью, чтобы не оставалось бычка: на иголку окурочек накалывали и тянули губами почти пламень. Чего там только не выдумали. На нарах, то есть пристёгивающихся к стене щитах, у нас было вырезано шахматное польце, мы играли в миниатюрные шашки из хлеба (для изготовления чёрных шашечек в хлебный мякиш замешивался сигаретный пепел), были у нас и кубики с точками, и даже карты — отрезанные пополам для компактности пол-колоды.
Но в карты было очень опасно играть — всей камере могли намотать по двое лишних суток, а старшему наверняка впаивали десятку. Любая щель, любая чуть заметная дырочка в стене использовалась как тайник для всех незаконных предметов. Особенно вэвэшники были этого дела умельцы и конспираторы (куда там Ленину с его примитивными молочными чернилами).
