— Перед вами тот, кого муж ваш ненавидит больше всех на свете, — голос ниже, заговорщический, шёпот в темноте. — Этого мало? — его легкая усмешка кажется мне дразнящей.
— Конечно, мало, — хмурюсь я. — Что мне теперь? Поцеловать вас на его глазах? Детский сад какой-то, — сарказм и вызов выстреливают сами по себе, удивляя саму меня.
Что я только несу? Зачем это сказала?
— А почему бы нет? — его голос звучит мягче. — Всё гениальное — просто. Слышали о таком… Морозова?
Слова Игоря повисают, как вызов.
Воздух между нами дрожит, как натянутая нить, готовая лопнуть от малейшего движения. Слова Игоря повисают в ночи, искры, что грозят разжечь пожар, которого я боюсь и отчего-то… жажду одновременно. Его голос, мягкий, но как будто бы с острыми краями, врезается в меня, как лезвие, что скользит по коже, оставляя холодный след.
Я стою, замерев, чувствуя, как сердце бьётся в горле, как жар и холод борются внутри, и не знаю, куда деть этот хаос, что рвётся наружу.
Он серьёзно? Или решил подшутить надо мной?
— Да вы издеваетесь, — вырывается у меня, голос хрипит, царапает тишину, как ржавый гвоздь по стеклу, и я злюсь на себя за эту резкость, за то, что выдала смятение.
— За вами интересно наблюдать, — отвечает он, и тон его лёгкий, почти небрежный, как будто происходящее — спектакль, где мне отведена роль марионетки. — Расслабьтесь, я всего лишь хотел проверить вашу реакцию. Вы, молодец, не разочаровали. Разумеется, целовать вас я бы не стал, — добавляет он, и уголок губ чуть приподнимается в усмешке, что кажется мне одновременно насмешкой и вызовом.
Последние слова задевают, как заноза, что впивается под ноготь — неожиданно, больно, непонятно, стирая тот смысл, что он закладывал в свой ответ. Я чувствую укол где-то в груди, острый и горячий, и не могу понять, почему.
Где облегчение? Или хотя бы на намек на то, что мне не все равно, что бы он сделал?
Мысли скачут, как пойманные птицы, бьющиеся о прутья клетки, и я сжимаю кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах.
— Почему? — выдавливаю в итоге, и голос звучит тише, чем хотелось бы, с ноткой любопытства, что выдаёт больше, чем мне нужно.
— Вы по-прежнему замужем, — говорит он, и голос его становится твёрже, как камень, что падает в воду, оставляя круги. — Разве это не аморально? — добавляет он, и взгляд — холодный, но с тенью чего-то глубокого — цепляется за моё лицо, как будто ищет ответ, которого у меня нет.
Я замираю. Его слова — как зеркало, что он подносит к моему лицу, заставляя увидеть себя со стороны. Замужем. Это слово — цепь, что всё ещё сковывает мне запястья, ржавое клеймо, что жжёт кожу. Но в его тоне нет осуждения, только логика, холодная и чистая, как лёд, и я вдруг ловлю себя на том, что восхищаюсь этим.
Да, это всего лишь слова, но… Уже повод задуматься над тем, стоит ли ставить Игоря на одну ступень с Артёмом. Возможно, мой босс не такой уж плохой, каким я его себе представляю. По крайней мере, он видит границы там, где все остальные из всего этого круга людей, в котором мне приходится находиться, давно их размыли.
Восхищение смешивается с горечью, как вино с водой, и я киваю, почти невольно.
— Вы правы, — произношу я мягче, чем ожидала. — Вышло бы глупо, — слабая улыбка трогает губы, но внутри всё ещё бурлит, как море, что не может успокоиться.
Он смотрит на меня секунду — долгую, тяжёлую, как будто взвешивает мои слова, — а потом кивает, коротко, деловито.
— Пройдёмся, довезу вас до дома, — говорит он, и голос его возвращается к привычной твёрдости, как будто этот разговор — лишь пауза в его плане.
— Навряд ли вам по пути со мной, — бросаю я, и в тоне сквозит лёгкая насмешка, попытка вернуть себе контроль, хотя усталость уже грызёт кости, как голодный зверь.
— Возможно, — соглашается Игорь, и в голосе мелькает что-то похожее на улыбку, но глаза остаются серьёзными. — Но у меня машина, и торопиться мне некуда, — добавляет он, и это звучит как факт, а не как одолжение, что странным образом успокаивает.
Я не спорю. Силы тают, как воск под огнём, и перспектива остаться одной в этой ночи — холодной, чужой, полной теней — пугает больше, чем его присутствие.
Мы идём к машине, шаги отдаются в асфальте, как метроном, что отмеряет время до конца этого бесконечного дня. Город вокруг — россыпь огней, далёких, равнодушных, как звёзды, что смотрят на меня сверху, не обещая ничего.
Машина Игоря — чёрная, блестящая, как пантера в ночи, — ждёт у обочины, и я сажусь внутрь, чувствуя, как кожа сидений холодит ноги через ткань платья. Двигатель урчит тихо, почти ласково, и мы едем молча, только шорох шин по мокрому асфальту нарушает тишину. Я смотрю в окно, где огни сливаются в размытые полосы, и пытаюсь собрать себя по кусочкам, но мысли — как осколки стекла, что режут руки, стоит к ним прикоснуться.