— Я не прячусь, — парирую, и голос твердеет, становится холодным, как стена, что я выстроила за эти месяцы. — И наши отношения с Артёмом — да и с кем угодно ещё — это не ваше дело. Уходите, — продолжаю я, и рука тянется к двери, чтобы захлопнуть её, прогнать этот кошмар, но она не даёт, шагнув ещё ближе.
Запах её духов — тяжёлый, приторный — бьёт в нос, душит, как её гнев, и мне кажется, словно стены сжимаются вокруг меня.
— Ты не получишь развода, слышишь меня, бесприданная тварь! — шипит Анна Викторовна, и голос её дрожит от злобы, глаза сужаются, блестят, полные ненависти.
Она стоит так близко, что я вижу морщины на её лице, напряжённые, как струны, готовые лопнуть.
А потом Анна Викторовна бросается на меня — резко, неожиданно. Руки её вцепляются в мои плечи, ногти почти рвут кожу через тонкую ткань футболки, и я вскрикиваю, отшатываясь назад. Ноги путаются, я спотыкаюсь о кроссовки, чуть не падаю, хватаюсь за стену, чтобы удержаться. Боль от её хватки острая, реальная, и страх захлёстывает меня, холодный, липкий.
— Что вы делаете? Вы с ума сошли! — кричу я, и голос срывается, высокий, дрожащий, полный ужаса, что я не могу заглушить. Отталкиваю её, руками упираюсь в её живот, чувствую, как её пальцы скользят по моей футболке, цепляются, оставляют красные следы на коже. — Отпустите меня! — выпаливаю, задыхаясь, и толкаю сильнее, пока она не отступает на шаг, тяжело дыша.
— Это ты превратила моего сыночка в это существо! Ты! — орёт она, и слёзы текут по её щекам, смешиваясь с яростью. Голос хрипит, ломается, и она тычет в меня пальцем, дрожащим, костлявым, как будто хочет пробить им дыру в моей груди. — Ты его сломала, ты его довела! — продолжает она, и в глазах её — боль, что рвётся наружу, но тонет в этом потоке гнева.
Я стою, пытаясь вдохнуть, и не понимаю. Какое существо? О чём она говорит? Два месяца я не видела Артёма, не слышала его голоса, не знала, что с ним.
— Что вы несете? — вырывается у меня, и голос дрожит, выдаёт растерянность. — Я два месяца с ним не живу! Что он натворил? — спрашиваю я, но она не слушает, только смотрит, как будто я — яд, что отравил её жизнь.
— Это из-за тебя он стал таким! — кричит Анна Викторовна снова, и голос её срывается в хрип, полный отчаяния. — Ты ушла, бросила его, и теперь он… — она замолкает, задыхаясь, и тычет пальцем ещё раз, ближе, почти касаясь моего лица.
— Я ни в чём не виновата, — говорю я, и слова звучат тихо, но твёрдо. Я цепляюсь за них, как за опору, чтобы не рухнуть под этим напором. Внутри всё кипит — злость, страх, обида, — но я не дам ей увидеть, как меня трясёт.
— Так ли это? — бросает она, и голос её становится ниже, ядовитым шёпотом, что впивается в меня. Взгляд её тяжёлый, полный сомнения, и оно оседает во мне, как пыль, которую не стряхнуть.
Анна Викторовна разворачивается, шатаясь, как будто силы покидают её. Дверь хлопает за ней с грохотом, стены дрожат, и я остаюсь одна, чувствуя, как сердце колотится в горле, как кровь стучит в висках, как воздух врывается в лёгкие — холодный, жгучий. Закрываю дверь на замок, пальцы дрожат, не слушаются, и я прислоняюсь к ней спиной, медленно сползаю вниз, на пол. Холод плитки пробирает сквозь штаны, но я не двигаюсь, сижу, обхватив колени, и пытаюсь собрать мысли, что разбегаются, как осколки разбитого стекла.
Что-то случилось с Артёмом. Что-то серьёзное, раз Анна Викторовна пришла сюда, готовая разорвать меня на куски. По идее, мне плевать. Я ушла, вырвалась, начала строить свою жизнь — без него, без его грязи. Но почему тогда сердце сжимается, как будто кто-то стиснул его в кулаке?
Неужели я всё ещё… Нет.
Я обрываю эту мысль, давлю её, как сигарету о бетон. Любви нет. Не было уже давно. Только страх, привычка, боль — всё, что он оставил во мне.
Осознание приходит медленно, тяжёлое, вязкое. Она винит меня, но я не заставляла Артёма шляться по шлюхам, не я превращала его дом в свинарник. Мой уход — да, он мог подтолкнуть его, сорвать эту маску, что он носил годами. Но я не лепила его таким. Он сам выбрал, кем стать, как и я выбрала уйти.
Это его ошибки, не мои.
И всё же слова его матери — "так ли это?" — гудят в голове, цепляются за сомнения, что я гнала прочь. Может, я дала трещину в его жизни, но сломался он сам.
— Он всегда был таким, — шепчу в пустоту, и голос дрожит, слабый, но мой. — Просто носил маску, — добавляю я, и слова звучат как приговор, что я выношу ему, себе, этому браку, что всё ещё держит меня, как цепь.
Единственный, кого мне жаль, — это Тимофея, сына Иры и Артёма. Маленький, ни в чём не виноватый мальчик, которому достались такие родители. Ира легла под женатого мужчину, зная, кто он, а Артём… ему плевать на собственного сына. Я представляю, как этот ребёнок растёт в их тени, среди криков, лжи, грязи, и сердце сжимается снова, но уже не за себя.
Кем он станет? Сможет ли вырваться?
Я не знаю. И не хочу знать. Это не моя ноша.