— Конечно, дочка! Приезжайте, мы будем рады, — отвечает мама, и я слышу, как её голос дрожит, но не от слёз, а от радости.
Я сбрасываю вызов, смотрю на Игоря, и он улыбается, тянет меня к себе, обнимает, и я утыкаюсь в его плечо, вдыхаю его запах — кофе, лес, тепло.
— Они ждут нас, — шепчу, и он кивает, гладит меня по спине, и я чувствую, как обида, что жила во мне десять лет, тает, как снег под солнцем.
Я мирюсь с ними — не громкими словами, не слезами, а тихо, внутри, и это освобождает меня, как будто я отпустила старый канат, что держал меня на месте.
Через неделю мы едем к ним. Машина катит по трассе, Игорь включает радио, напевает что-то старое, и я смотрю на него — на его профиль, на руки, что лежат на руле, и понимаю, что не боюсь этого шага. Он хочет знать моих родителей, хочет быть частью моей жизни, и это не давление, не цепи, а мост, что он строит ко мне. В родном городе мы идём к их дому — панелька, третий этаж, запах краски в подъезде, и я звоню в дверь, сердце стучит, но уже не от страха, а от предвкушения.
Мама открывает, глаза её блестят, отец стоит за ней, трезвый, с улыбкой, и я вижу, как они изменились, как стараются.
— Это Игорь, — говорю я, и он жмёт им руки, мягко, но уверенно, и я вижу, как мама суетится, ставит чайник, как отец спрашивает его про работу.
— Так уж вышло, — говорит Игорь, когда мама спрашивает про семью, и голос его ровный, но в нём тень старой боли. — Рад познакомиться с вами, — добавляет он, и я вижу, как он смотрит на меня, тепло, глубоко, и понимаю, что он здесь не просто ради меня, а ради себя тоже — чтобы найти то, чего ему не хватало.
Я сижу, пью чай, слушаю их разговоры, и чувствую, как легко мне — с ним, с ними, с собой. Я учусь доверять — его рукам, что не сжимают, а обнимают, его словам, что не ранят, а лечат. Учусь любить — без страха, без тени прошлого, что душило меня с Артёмом. С Игорем это река — тихая, глубокая, и я плыву по ней, не боясь утонуть, зная, что он рядом, и я больше не одна.
Всё начинается с звонка Кати — голос её дрожит от счастья, и она почти кричит: «Насть, я родила!»
Я бросаю дела в офисе, еду в больницу, сердце стучит, но не от тревоги, а от радости, что греет меня изнутри. В палате пахнет антисептиком и цветами, что кто-то оставил на подоконнике, а Катя лежит, бледная, но сияющая, с малышкой в руках. Девочка — крохотная, с тёмным пушком на голове, спит, и я смотрю на неё, чувствуя, как тепло разливается по груди.
— Ну, как тебе моя Соня? — спрашивает Катя, голос слабый, но живой, глаза блестят от усталости и любви.
— Прелесть, — шепчу я, сажусь рядом, беру её руку, сжимаю, и мы смеёмся, тихо, чтобы не разбудить ребёнка.
— Помнишь, как я ныла, что боюсь рожать? — говорит она, и улыбка её становится шире. — Ты тогда в офисе шутила, что, если не соберусь, то я останусь вечной помощницей Игоря Николаевича, а детей заведу только в мечтах, — добавляет она, и я хихикаю, вспоминая те дни, когда мы с ней, ещё не такие близкие, сидели за одним столом, пили кофе в перерывах и болтали о жизни.
Она была правой рукой Игоря, пока не ушла в декрет, а я тогда только начинала, не зная, что она станет мне такой родной.
— А ты взяла и сделала это, — отвечаю я, и мы смеёмся снова, легко, чисто, и я чувствую, как наша дружба, что родилась в офисе среди бумаг и звонков, крепнет, становится чем-то большим, как мост, что держит меня на плаву.
С ней я на своём месте — не одна, не потерянная, а там, где мне хорошо, и это тепло, настоящее, как объятие.
Через неделю в город приезжает Аня, детей она оставляет на своего мужа, — подруга из прошлого, что знала меня до Артёма, до всех этих трещин. Мы встречаемся в кафе, берём кофе, и она смотрит на меня, щурясь, будто изучает. День пролетает — мы гуляем по набережной, заходим в магазинчик с открытками, смеёмся над дурацкими надписями, и я замечаю, как легко мне с ней, как будто годы разлуки растаяли.
— Ты изменилась, Насть, — говорит она, когда мы сидим у реки, вода течёт медленно, солнце блестит на волнах. — К лучшему. Раньше ты была напряжённая, как будто ждала удара, а теперь — спокойная, настоящая, — добавляет она, и улыбается, тепло, искренне.
— Правда? — спрашиваю я, и голос мой мягкий, но внутри что-то отзывается, как её слова ложатся на сердце.
— Точно тебе говорю, — заверяет она, сжимает мою руку, и я улыбаюсь, чувствуя, как её взгляд подтверждает то, что я сама начинаю ощущать.
С Катей, с Аней я нахожу опору — не только в Игоре, но в них, в этой дружбе, что держит меня, как сеть, что ловит, если я оступлюсь.
А потом — сюрприз, что приходит тихо, но меняет всё. Мы с Игорем съехались — его квартира теперь наша, и я привыкаю к его книгам на полках, к его ботинкам у двери, к тому, как он утром варит кофе, напевая что-то старое. Однажды вечером он стоит у плиты, мешает соус в кастрюле, запах томатов и трав наполняет кухню, и я сижу за столом, листаю журнал. Он оборачивается, вытирает руки о полотенце, и говорит: