— Вы когда-нибудь спрашивали почему?
— Мне не хотелось. В нашей семье вообще не принято обсуждать личные переживания. Я бы сказал, мы всегда отличались… сдержанностью. Видите ли, в доме жили не только мы втроем. Там же проживали и мои бабушка с дедушкой, моя учительница и еще постоялец. Довольно многочисленное семейство. Наверное, только так каждый из нас мог иметь хоть какую-то частную жизнь — благодаря тому, что она просто не обсуждалась. Все держали свои мысли и чувства при себе. Да и не только мы, такова была тогдашняя мода.
— А когда умерла ваша сестра?
Дэвис перевел взгляд с Линли на камин, но в остальном остался неподвижен.
— Когда умерла моя сестра?
— Все ли по-прежнему держали свои мысли и чувства при себе, когда она умерла? И во время следствия и суда?
Колени Дэвиса сжались еще крепче, как будто так он старался защититься от вопроса. И тем не менее он ответил честно, хотя картина, нарисованная им, становилась все непригляднее:
— Мы никогда об этом не говорили. Девизом нашей семьи могли бы стать слова «Лучше все забыть», инспектор, во всяком случае, жили мы именно так. — Он поднял лицо к потолку, сглотнул и сказал: — Боже мой. Наверное, поэтому мать и ушла от нас. В нашем доме никто и никогда не говорил о том, о чем нужно было говорить, о чем нужно было выговориться, и она в конце концов не смогла больше выносить этого молчания.
— Когда вы видели ее в последний раз, мистер Дэвис?
— Вот тогда и видел.
— В возрасте девяти лет?
— Мы с папой уехали в Австрию на гастроли. Когда вернулись, она уже ушла.
— И больше она с вами не связывалась?
— Нет.
— Ваш дядя говорит, что она собиралась встретиться с вами. Она хотела занять у вас денег, но, как говорит ваш дядя, что-то произошло и она сказала, что не сможет обратиться к вам с этой просьбой. У вас нет никаких предположений о том, что могло произойти?
Эти слова вызвали в облике Дэвиса резкую перемену: его окутало облако отчужденности, в его глазах как будто опустился барьер из тонкой стали.
— У меня… в общем, это можно назвать трудностями с игрой, — сказал он медленно и замолчал.
То, что следовало из этого признания, Линли пришлось додумывать самому: мать, обеспокоенная здоровьем сына, не станет просить у него деньги, неважно, для себя или для своего вечного неудачника брата.
Такой ход развития событий не противоречил тому, что Ричард Дэвис рассказал инспектору о своей бывшей жене — о том, что она звонила ему, расспрашивая о состоянии Гидеона. Но если причиной отказа матери попросить у сына деньги являлась тревога о его здоровье, то возникла она довольно поздно — через несколько месяцев после того, как состоялся злополучный концерт в Уигмор-холле, ведь он был в июле, а сейчас стоял ноябрь. Если же верить Йену Стейнсу, его сестра передумала просить у сына деньги относительно недавно, гораздо позже, чем когда у Гидеона начались проблемы с игрой на скрипке.
— Ваш отец сообщил мне, что ваша. мать регулярно звонила ему, осведомляясь о вашем здоровье, и она знала, что у вас что-то не в порядке, — сказал Линли в знак согласия с недосказанным предположением Гидеона. — Однако он ничего не говорил насчет того, что она хотела или даже просила встретиться с вами. Вы уверены, что она не звонила к вам напрямую?
— Думаю, я бы не забыл, если бы мне позвонила родная мать, инспектор. Нет, она не звонила, да и не могла этого сделать. Мой номер не указан в справочнике. Она могла бы связаться со мной только через моего агента, через папу или придя на концерт и послав мне записку за кулисы.
— Ничего этого она не делала?
— Ничего этого она не делала.
— И не передавала вам никакого сообщения через вашего отца?
— Нет, не передавала, — подтвердил Дэвис. — Так что, воз можно, мой дядя солгал вам о том, что мать намеревалась встретиться со мной и попросить о деньгах. Или другой вариант: моя мать лгала ему о своем намерении. Или третий: мой отец солгал вам о ее телефонных звонках. Но последний вариант наименее вероятен.
— Вы так уверены в этом. На чем основано ваше мнение? — Потому что папа сам хотел, чтобы я увиделся с матерью. Он думал, что она сможет мне помочь.
— В чем?
— С той проблемой, о которой я вам говорил. С моей игрой. Он надеялся, что она сможет… — Дэвис снова уставился в камин; уверенность, минутой ранее зажегшаяся в его глазах, исчезла. Он дрожал. Глядя в искусственный огонь, он сказал: — На самом деле я не верю в то, что она помогла бы мне. Сейчас мне никто уже не поможет. Но я был готов попробовать. До того, как ее убили. Тогда я был готов попробовать что угодно.
Это артист, думал Линли, который потерял свое искусство из-за страха. Скрипачу отчаянно нужен какой-то талисман. И он бы поверил, что таким талисманом может стать его мать, что она вернет его к музыке и к инструменту. Проверяя свои рассуждения, Линли спросил:
— Как, мистер Дэвис?
— Что?
— Как ваша мать могла бы помочь вам?
— Согласившись с папой.
— Согласившись? В чем?
