«Но на суде она не говорила, что видела своими глазами, будто Катя Вольф плохо обращается с моей сестрой?» – спросил я.
Адвокат закрыл папку со словами: «Беккет показала, что немка и ваши родители сильно поссорились. Она показала, что Соня изо дня в день оставалась без присмотра и плакала в своей кроватке порой по часу, а то и дольше. Она также сказала, что в день убийства слышала, как немка купала Соню. Однако она не смогла назвать ни точного времени, ни места, где бы она была свидетелем дурного обращения с ребенком».
«А кто смог?» – спросила Либби.
«Никто», – коротко ответил адвокат.
«Боже!» – вырвалось у меня.
Крессуэлл-Уайт, должно быть, догадался, о чем я подумал, потому что он положил на стол папку, поставил рядом чашку с кофе и стал объяснять мне: «Судебное разбирательство – это как мозаика, Гидеон. Если непосредственных свидетелей убийству не было, как в интересующем нас случае, то все аспекты дела, представляемые суду обвинением, в конце концов складываются в рисунок, на основании которого воссоздается общая картина. И уже эта общая картина убеждает или не убеждает присяжных в виновности подсудимого. В деле Кати Вольф присяжные сочли общую картину убедительной».
«То есть были и другие свидетели, чьи слова работали против Кати?» – спросила Либби.
«О да».
«Кто?» Мой голос дрожал, я слышал это сам и ненавидел свою слабость, но ничего не мог с ней поделать.
«Полицейские, которые опрашивали ее в тот первый и последний раз, когда она согласилась говорить; судебный медэксперт, делавший вскрытие; подруга, с которой, как утверждала вначале Катя Вольф, она говорила по телефону, оставив ребенка всего на минуту; ваша мать, ваш отец, ваши бабушка и дедушка. В данном случае не было какого-то одного свидетеля, чьи слова прямо подтверждали вину подсудимой, скорее перед глазами присяжных общими усилиями была раскрыта картина в целом, что и позволило им делать выводы. Каждый привнес свой кусочек в мозаику этого дела. В результате мозаика сложилась в немецкую девушку двадцати одного года, которая стала известной вследствие своего побега из родной страны и затем получила возможность эмигрировать в Британию благодаря доброй воле монахинь; в девушку, чья слава быстро померкла после прибытия в Лондон, которая нашла работу, дающую ей питание и кров, которая забеременела, затем стала плохо себя чувствовать, не справилась с нагрузкой, потеряла работу и сорвалась».
«Похоже на непредумышленное убийство», – заметила Либби.
«И так оно и было бы квалифицировано, если бы она не отказалась давать показания. Но она отказалась. С ее стороны это выглядело крайне самонадеянно, но в принципе укладывалось в ее общее поведение и происхождение. Она не только отказалась выступать на суде, но еще более усугубила свое положение тем, что не разговаривала ни с полицией, за исключением того единственного раза, ни с собственным адвокатом».
«Почему же она молчала?» – воскликнула Либби.
«Не могу вам сказать. Но вскрытие показало, что на теле вашей сестры, Гидеон, имелись следы от более ранних повреждений, которые не смог объяснить ни один врач, да и вообще никто. Тот факт, что немка никому ни слова не сказала о Соне, производил на всех такое впечатление, будто она что-то знала об этих следах от заживших ран. И хотя присяжных, как это нынче делается, инструктировали не рассматривать молчание Вольф как признак ее вины, они всего лишь люди. Ее молчание, несомненно, повлияло на их решение».
«То есть то, что я сказал в полиции…»
Крессуэлл-Уайт отмахнулся от моих слов: «Я читал ваши показания. Они, само собой, подшиты к делу. Я даже перечитал их после вашего звонка. Но поверьте, даже если тогда, двадцать лет назад, я и принял бы в расчет ваши слова, то никогда не стал бы строить свое обвинение против Кати Вольф только на них. – Он улыбнулся. – Ведь вам было всего восемь лет, Гидеон. Моему сыну было столько же, и я отлично представлял себе, что такое слова мальчишки. Нельзя не учитывать возможности того, что в дни, предшествующие гибели Сони, Катя Вольф могла отчитать вас за что-то. В таком случае вы могли прибегнуть к воображению, чтобы отомстить ей, не представляя, разумеется, к чему могут привести ваши показания в полиции».
«Вот видишь, Гидеон», – сказала Либби.
«Перестаньте тревожиться. Вашей вины в том, что случилось с Катей Вольф, нет, – сказал Бертрам Крессуэлл-Уайт, и в его голосе слышалась теплота. – Никто не причинил ей вреда больше, чем она сама».
Так была ли это месть или я действительно это помнил, доктор Роуз? И если это месть, то за что? Не могу припомнить, чтобы кто-нибудь, за исключением Рафаэля, наказывал меня, и даже он в крайнем случае мог заставить меня прослушать запись с произведением, которое мне не давалось, а это вряд ли можно назвать наказанием.
«Он заставлял вас слушать “Эрцгерцога”?» – уточняете вы.
Не помню. А другие вещи помню. Кое-что из Лало, сочинения Сен-Санса и Бруха.
«И вы научились хорошо исполнять эти произведения? – спрашиваете вы. – После прослушивания записей вы смогли играть их так, как хотелось Рафаэлю?»
