На следующее утро не было видимых причин предполагать, что инспектор Хемингей с меньшим предубеждением стал относиться к порученному делу. По дороге в Хэмпшир он горько и пространно рассуждал о пьесе, которую помогал ставить в своем родном городе и которая была назначена на второй день Рождества. У него не осталось никакой надежды поприсутствовать на этом интересном событии. По общему направлению замечаний Хемингея Вер заключил, что без умелого руководства инспектора у пьесы не остается шансов на успех, если представление вообще состоится.
Драма была одним из любимых коньков инспектора, поэтому сержант забился в угол купе и смирился с неизбежным. Заинтересованное выражение на его лице, под которым скрывалось почти полное равнодушие, ни на минуту не обмануло инспектора.
— Знаю, ты меня не слушаешь, — сказал он. — Слушай ты больше, ты был бы более толковым следователем, не говоря уж об уважении к вышестоящим. Вся беда таких молодых парней вроде тебя в том, что вы думаете, будто все знаете.
За всю свою безгрешную жизнь сержант никогда не терял уважения к вышестоящему начальству, его старательные усилия расширить диапазон своих знаний были общеизвестны, но он не пытался протестовать. Он просто усмехнулся и сказал, что никогда не был большим любителем театра.
— Этого ты мне можешь не говорить! — с отвращением сказал Хемингей. — Могу поспорить, что ты все свое свободное время проводишь в кино!
— Нет, сэр. Меня очень строго воспитывали. Я обычно плотничаю.
— Еще хуже, — сказал Хемингей.
После вежливой паузы сержант отважился спросить о соображениях своего шефа по делу, которое им поручили.
— Большая ошибка — начинать с предвзятых предположений, — ответил Хемингей. — Именно поэтому я никогда их не делаю. У меня будет достаточно времени для того, чтобы подумать, после того, как я увижу действующих лиц. Впрочем, спешу заметить, что я вовсе не стремлюсь их увидеть. Если судить по тому, что сказал старший следователь, трудно найти людей, которых мне хотелось бы видеть меньше!
— Звучит интересно! — осмелился заметить сержант несколько просительным тоном. — Судя по всему, головоломное дельце, иначе местные не позвонили бы нам.
— Вот здесь ты, скорее всего, ошибаешься, — сказал не питающий иллюзий инспектор. — Всякий раз, когда вызывают на преступление, в котором замешаны важные персоны, могу поспорить, это потому, что начальник полиции играл в гольф с половиной подозреваемых и не хочет сам вести дело.
Дальнейшие события доказали, что он был до определенной степени прав. Едва ли не первое, что сказал начальник полиции, было:
— Не хочу притворяться, я рад передать вам это дело, инспектор. Все очень нелепо и невероятно! Я знал убитого многие годы. И знаю его брата. И все это мне не нравится.
— Да, сэр, — сказал инспектор.
— Более того, — продолжал начальник полиции, — это чертовски странное дело. Не понимаю, как убийство вообще могли совершить. И, разумеется, следователя нет, болен. Это инспектор Колволл, пока он вел дело.
— Рад познакомиться, — сказал Хемингей, мысленно отмечая Колволла как человека старательного, но который, вероятно, не заметил всех главных улик в этом деле.
— Необъяснимо! — произнес майор Болтон, правда, как оказалось, это не относилось к вежливому замечанию Хемингея. — Вам лучше разобраться в этом с самого начала. Возьмите стул!
Хемингей принял приглашение, кивнув сержанту, чтобы тот последовал его примеру, и пристально и вопросительно посмотрел на майора.
