Он откинул голову назад и прикрыл глаза. Когда-то отец использовал слезы как последний аргумент. И испуганный его ранимостью, Юнас поддерживал отца, став соучастником его предательства.
С тех пор прошло тринадцать лет.
Тринадцать лет он покрывал собственного отца. Правду, какой бы она ни была, он должен скрывать от матери.
Ради нее самой.
Год за годом.
И вечный вопрос, зачем отец так поступает.
В городке многие про него знали. Юнас помнит, как стихали разговоры, когда они с матерью заходили в универсам. Помнит шепот за их спинами. Сочувственные улыбки соседей и маминых подруг — всех, кого она считала друзьями и кто годами трусливо скрывал правду. Он и сам шел рядом с ней и тоже молчал, как самый заклятый предатель. Он помнит ее разговор с соседкой в кухне. Мать думала, что его нет дома, а он лежал в кровати и листал комикс. И слышал, как она, плача, говорила, что подозревает, что муж встретил другую. Чувствовалось, что она преодолевает себя, высказывая вслух эти постыдные опасения. А соседка лгала. Лгала в глаза, поедая испеченные матерью булочки и запивая их кофе. Уверяла, что мать все придумала, что в каждой семье бывают хорошие и плохие периоды и что беспокоиться совершенно не о чем.
И мужские похлопывания по плечу, поощрявшие прославленного, не ведающего поражений сердцееда на новые завоевания. А если что, то дома его прикроет Юнас. Постоянная и мучительная ложь, которую заглаживали навязчивые ритуалы. Они гасили чувство вины. Но приходилось снова лгать, чтобы скрыть уже их.
Сколько он всего передумал об этих женщинах. Кто они, о чем они думают? Они знают, что у мужчины, с которым они лежат в постели, где-то есть жена и сын? Это играет для них хоть какую-то роль? Их это беспокоит? Зачем они отдаются мужчине, который берет свое, а потом возвращается домой к жене, перед которой все отрицает?
Он не мог понять.
Он знал только то, что ненавидит их всех.
Ненавидит.
Все рухнуло за несколько месяцев до его восемнадцатилетия. Какая-то пошлость, вроде помады на воротнике рубашки. После пяти лет постоянного обмана предательство вскрылось, и отец как загнанный заяц спрятался за осведомленностью Юнаса, чтобы защититься от ее боли. Разделил вину между ними обоими.
Она так и не простила.
Ее предали дважды.
Нанесли ей неизлечимую рану.
Отец съехал, а он, не приближаясь к матери, слонялся по безмолвному, разрушенному дому. Пропитанному зловонием стыда и ненависти. Мать отказывалась разговаривать. Днем она почти не выходила из комнаты, разве только в туалет. Он пытался искупить свое предательство, взяв на себя все хозяйственные заботы, покупая продукты и готовя, но она не хотела есть вместе с ним. Каждую ночь в половине третьего он заводил мопед и отправлялся развозить газеты, а когда в шесть утра возвращался, то замечал, что она брала еду из холодильника. Использованная посуда была тщательно вымыта и поставлена в сушильный шкаф.
И ни слова ему.
— Я не могу говорить, у меня нет времени.
Отключив телефон, он наклонился вперед, опершись на руль.
Третий тромб за два месяца. И с каждым разом тяжесть комы усугубляется.
Как она могла так поступить с ним?
Что еще он должен сделать, чтобы она осталась? Одиночества в квартире он не выдержит. По крайней мере, сегодня.
Оглянувшись, он включил задний ход. Куда ехать, непонятно.
Ясно только одно.
Если в ближайшее время она к нему не прикоснется, он сойдет с ума.
Эва с трудом припоминала, когда в последний раз так рано уходила с работы. Да и случалось ли такое вообще. Хенрик работал дома, что давало главное преимущество — он забирал Акселя из садика и мог поехать туда в любой момент, если сын вдруг заболевал. Так сложилось само собой, ведь она приносила в семью большую часть их общих доходов, особенно после того, как стала акционером фирмы. Но она всегда старалась возвращаться домой не позже шести.
Сегодня она придет раньше обычного и устроит ему сюрприз.
Да, сегодня, пожалуй, никто не скажет, что она перетрудилась. Уставившись в аналитические справки и расчеты окупаемости, она постоянно чувствовала, как мыслями завладевает мучительное беспокойство. Ощущение нереальности происходящего. Он сомневается в том единственном, что казалось несомненным.
Семья.
Остальное заменимо.
Оторвав взгляд от экрана, Эва посмотрела в окно. Увидеть можно было только фасад дома на другой стороне улицы Биргера Ярла. Какой-то офис, незнакомые люди, она понятия не имела, чем они занимаются. Большую часть суток день за днем и год за годом они проводили в тридцати метрах друг от друга. Видели друг друга чаще, чем собственные семьи.
