Минутой позже дверь снова отворилась, и на этот раз на пороге стояла Лана. В ее пылающих глазах можно было угадать негодование, страх и еще одно, совсем иное чувство – может быть, нежность?
– Входи, входи, – прошептала она.
Едва он успел закрыть за собой дверь, как Лана воскликнула:
– Ну, Стива? Как ты оказался здесь? Ведь ты же обещал…
– Я ранен, – чуть слышно ответил Меткалф. Ее глаза расширились от испуга, но Меткалф сохранял спокойный тон. – Ранка пустячная, но ее нужно обработать. В нее попала инфекция, и, боюсь, скоро мне станет хуже.
На самом деле пульсирующая боль в ране уже стала почти невыносимой и мешала ему двигаться. Обращаться за профессиональной медицинской помощью он не мог, да и, как выяснилось, в этом не было необходимости. Светлана сказала, что у нее есть аптечка первой помощи и что она сама сможет сделать все, что нужно.
– Ранен! Стива, каким образом?..
– Я объясню. Волноваться совершенно не о чем.
Она недоверчиво покачала головой.
– Ранен! Ну, мой любимый, нам нужно поторапливаться. Через сорок пять минут отец должен прийти со службы. – Светлана вышла из комнаты и сказала старушке-домоправительнице, что та может идти домой. Потом она ввела Стивена в богато меблированную комнату с книжными шкафами вдоль стен и великолепным туркменским ковром восемнадцатого века на полу – одна из немногих сохранившихся фамильных ценностей, объяснила она.
– Пойдем в кухню, и я займусь твоей раной.
Кухня оказалась тесной, там сильно пахло керосином. Светлана поставила чайник с водой на плиту и, не дожидаясь, пока он закипит, сняла с Меткалфа грязную телогрейку, потом осторожно стащила рубашку, успевшую крепко прилипнуть к засохшей крови. Когда она отдирала ткань от раны, Меткалф поморщился, а Светлана ахнула.
– Выглядит нехорошо, – сказала она, наливая в стаканы свежезаваренный крепкий чай; вместо сахара она поставила блюдце со слипшимися конфетами. – Пока что пей чай, а я пойду за своими хирургическими инструментами. Ты, наверно, проголодался, любовь моя?
– Умираю от голода.
– У меня есть несколько пирожков с мясом, щи – это такой суп из капусты – и немного соленой рыбы. Это тебя устроит?
– Звучит потрясающе.
Пока Светлана суетилась, наливая щи из кастрюли, стоявшей на плите, доставая продукты из авосек, вывешенных за окно, выходившее в узкий, похожий на колодец двор, Меткалф любовался ею. Перед ним открылась еще одна сторона ее существа, та, с которой он пока что не был знаком: домашняя заботливая женщина, совершенно не похожая на высокомерную театральную диву, прославленную красавицу-балерину. То, что эти качества соединялись в одном человеке, казалось очаровательным и все же неправдоподобным.
– Наша квартира, наверно, показалась тебе крошечной?
– Ничего подобного. Она очень милая.
– Ты же рассказывал мне о своей жизни. Богатство, много домов, слуги. И наше жилище должно казаться тебе просто жалким.
– Здесь тепло и уютно.
– Нам очень повезло, что мы имеем отдельную квартиру. Ведь нас всего двое. Городские власти могли бы запихнуть нас в одну из этих ужасных коммунальных квартир. Мы боялись, что так и случится, когда умерла мама. Но благодаря папиным военным заслугам – потому что мой папа герой – нам пожаловали такую привилегию. У нас есть газовая плита и газовый водонагреватель в ванной – нам не приходится ходить в общественные бани, как большинству моих друзей.
– Он ведь Герой Советского Союза, не так ли?
– Дважды Герой. И еще он награжден орденом «Победа».[88]
– Он же один из самых знаменитых ваших генералов. – Стивен отхлебнул щей, которые оказались горячими и очень вкусными.
– Да. Не самый знаменитый, не такой, как его старый друг Тухачевский или маршал Жуков[89]. Но он служил под командованием Тухачевского, помогал освобождению Сибири от Колчака. Участвовал в разгроме генерала Деникина в Крыму в двадцатом году.
Меткалф рассматривал фотографию отца Светланы и вдруг поймал себя на том, что говорит:
– Знаешь, у меня есть друзья в Москве – старые друзья, занимающие высокие посты в разных министерствах и неплохо информированные. И мне рассказали, что у НКВД есть… как они это называют, «книга смерти». Нечто вроде списка лиц, намеченных к устранению…
– И мой отец записан в эту книгу, – перебила Светлана.
– Лана, я не знал, как это сказать тебе и стоит ли вообще говорить.
– И ты думал, что я об этом не знаю? – Ее глаза вспыхнули гневом. – Думал, что я не
– Но компромат, который держит фон Шюсслер…
