Я не выдержала, написала Оле, ещё когда ехала в метро на работу. Спросила, в силе ли встреча. И понимающе хмыкнула, увидев россыпь извинений и то самое, о чём вчера говорил Костя, — нет у неё времени на пиар ещё одной художки, погорячилась она, пересмотрела планы и поняла, что не потянет.
Да, Костя, радуйся — сработали твои угрозы. Любовь любовью, а подписчиков тоже хочется сохранить, поэтому с Костиной женой встречаться Оля передумала.
А жена — передумала ли?
Я вздохнула и покачала головой, глядя на собственное мутное отражение в дверях вагона. Наверное, раз уж я поняла, в чём дело, не стоит больше ворошить палкой муравейник. А что стоит? Поговорить с Костей откровенно? А он скажет правду или вновь попытается убедить меня в том, что ничего не было? Но что-то точно было, возможно, даже секс. Подарки-то Оля почти наверняка придумала, а вот интим… Не уверена.
«Да ты ни в чём и никогда теперь не будешь уверена в том, что касается Кости», — сообщил мне внутренний голос с ехидцей, и я была вынуждена с ним согласиться.
Поэтому всё-таки ответила Оле так:
«Тогда признаюсь — я хочу с вами встретиться не из-за книги. Причина в Косте. Уделите мне пять минут. Вы не пожалеете, Оля».
Последнюю фразу я добавила, подозревая, что иначе блогерша не клюнет — мало ли, что от неё хочет обманутая жена любимого мужчины? А раз так пишет — может, собирается сообщить, что разводится.
Ответила Оля не сразу, какое-то время сообщение висело прочитанным, но ответа не было. Видимо, думала, рассуждала, прикидывала. Но в итоге…
«Хорошо. Я согласна».
Вот и отлично. Значит, откровенному разговору с Костей всё же быть, но голословной я не останусь.
Шагая через сквер к офису, я заметила Ромку, который как раз заходил в здание, и, обрадовавшись неведомо чему, припустила за ним. Правда, моя радость сильно поутихла, как только я заметила, насколько у него замученный вид и тяжёлый взгляд.
— Ты как? — спросила я осторожно, когда мы прошли пост охраны и зашагали к лифтам.
— Нормально, — вполне ожидаемо ответил Ромка, но не улыбнулся ободряюще, как он обычно делал, — значит, совсем не нормально.
— Ты переехал? — решила уточнить я, и Ромка кивнул, однако больше ничего не сказал. Мрачно замолчал, и я окончательно осознала: дело плохо. Если уж у него нет сил для того, чтобы поддерживать разговор со мной, то точно труба.
Это впечатление усилилось, как только я в лифте попыталась обнять Ромку, но он остановил меня, покачав головой.
— Не надо, Надюш.
— Почему? — Я замерла, сражённая невыносимой мыслью: а вдруг он передумал разводиться?
— Потому что ты потом пожалеешь.
Я прищурилась и, сложив руки на груди, упрямо посмотрела на мрачную Ромкину физиономию.
— Опять старая песня о главном?
— Неважно, как называть, — он вздохнул. — Но это правда, Надя. Ты пожалеешь. Поначалу будет хорошо, а потом включится совесть, особенно если твой муж начнёт что-то подозревать и нервничать, и случившееся между нами ляжет здоровенным пятном на твою чистую душу. Не надо, зачем? Живи спокойно. Так, будто я ничего и никогда тебе не говорил.
— Да что случилось-то?! — почти заорала я, психанув. — Почему у тебя настолько похоронное настроение? Вчера целовал меня, забыв про то, что дверь в нашу комнату не закрывается, а сегодня даже обнять не даёшь!
— Тише, Надя…
— Не буду я тише! — горячилась я. — Нельзя так! Вчера да, сегодня нет… И физиономия такая хмурая, что невольно начинаешь подозревать самое страшное…
— Это что же? — опешил Ромка.
— А ты, может, передумал разводиться? — высказала я свою мысль. — Решил с женой остаться, вот и мрачный такой…
Впервые за разговор Ромкин взгляд повеселел, и на губы наползла почти неуловимая, но всё же улыбка.
— Надя…
— Нет, ну а что? — продолжала возмущаться я. Двери лифта открылись, и я, схватив Ромку за руку, потащила его наружу, продолжая говорить. — Столько лет терпел, прощал, не собирался, а тут вдруг — бац, развод! Кто знает, вдруг жена тебя уговорила ничего подобного не…
— Тише, я тебя умоляю! — шикнул он на меня, оглядываясь, сильнее сжал мою руку в ответ — и повёл в сторону лестницы. — Хорошо, давай поговорим, — бубнил он нервно, шагая по коридору. — Минут десять до начала рабочего дня у нас есть.
— Мне, если честно, сейчас плевать на рабочий день вообще и Совинского в частности, — сообщила я откровенно и вышла за Ромкой на лестничную клетку. — Я хочу понять, в чём дело. Но прежде, чем ты начнёшь говорить, я всё-таки сделаю вот что…
И я, выпустив его руку, обняла Ромку со спины, вжавшись лицом в его куртку и вдыхая знакомый запах, который волновал что-то внутри меня, заставляя одновременно дрожать и замирать.
Словно моё чувство к нему было музыкой — то тихой, то громкой, то бравурной, то печально-мелодичной, но всегда бесконечно волнующей. И бесконечно звучавшей внутри каждого из нас, даже если слышал её лишь однажды.
