И вот я укомплектовал механизм автозамены стопкой «сорокапяток», шагнул к Веронике, повел плечами, чтобы расслабить все тело, полуприкрыл веки, как бы не желая ее смущать, и стал наяривать. Хвастливая демонстрация мужского начала, типичная для того времени, – решительно индивидуалистическая и в то же время диктуемая скрупулезной имитацией тогдашних норм: дерганье головой, дрыгоножество, вращение плечами, выпячивание лобка и, в награду публике, исступленное вскидывание рук и отдельные стоны. Вскоре я открыл глаза, ожидая увидеть, что она по-прежнему сидит на полу и смеется надо мной. Но нет: она летала по комнате, как выпускница балетной школы; волосы закрыли ей лицо, икроножные мышцы вытянулись и напряглись. Я таращился на нее, но так и не понял, хотела ли она меня переплюнуть или действительно заторчала под «Муди Блюз». На самом деле мне было все равно: я балдел и торжествовал хоть маленькую, но победу. Через некоторое время я подобрался к ней поближе – в тот момент, когда Нед Миллер допел «Из валетов в короли», а на смену пришел «Ускользающий мотылек» Боба Линда.[17] Но она ничего не замечала и, кружась, натолкнулась на меня, да так, что чуть не упала. Я ее подхватил и не спешил отпускать.
– Как видишь, ничего сложного.
– Никто и не говорит, что это сложно, – ответила она. – Ладно. Да. Благодарю, – чопорно добавила она, высвободилась и села. – Ты продолжай, если хочешь. А с меня хватит.
Но ведь она все-таки потанцевала.
Сделав покупки в галантерейном, хозяйственном и портьерном отделах, я поспешил в условленный гриль-бар. Явился на десять минут раньше, но Вероника, как и следовало ожидать, была уже там: склонив голову, она погрузилась в чтение, не сомневаясь, что я сам ее отыщу. Как только я опустил пакеты на пол, она с полуулыбкой подняла на меня глаза. Я подумал: куда же подевалось твое колючее сумасбродство?
– Все так же лыс, – объявил я.
Ее полуулыбка сменилась четвертьулыбкой и на том застыла.
– Что читаем?
Она повернула ко мне бумажную обложку. Стефан Цвейг.
– Ага, наконец-то приближаешься к концу алфавита. Кто там после него остается?
Почему я вдруг задергался? Зачастил, как двадцатилетний юнец. Цвейга, кстати, не читал.
– Я буду пасту, – сказала она.
Что ж, по крайней мере, не стала выкаблучиваться.
Пока я изучал меню, она снова углубилась в книгу. Наш столик находился над перекрестьем эскалаторов. Люди ехали вверх, люди ехали вниз; все что-то покупали.
– В метро мне вспомнился твой танец. У меня в комнате. В Бристоле.
Я думал, Вероника начнет меня поправлять или на что-нибудь да рассердится. Но она только сказала:
– Непонятно, с какой стати ты это вспомнил.
И с ее подтверждением ко мне начала возвращаться уверенность. На этот раз Вероника была одета более продуманно, а укладка в значительной мере скрывала седину. Непостижимым образом ей удавалось выглядеть, с моей точки зрения, лет на двадцать и на шестьдесят одновременно.
– Итак, – продолжил я, – расскажи, как тебе жилось в последние сорок лет?
Она покосилась на меня.
– Сначала ты.
Я изложил ей историю своей жизни. Точь-в-точь как рассказываю себе – эта версия выдержала проверку на прочность. Она спросила «про двух приятелей, с которыми мы однажды провели день» – как будто имена вылетели у нее из головы. Я признался, что потерял связь с Колином и Алексом. Потом взялся описывать Маргарет, Сьюзи, себя в роли деда, а сам все пытался прогнать голос Маргарет, который нашептывал мне в ухо: «Как там Психичка?» Рассказал о своей карьере, о выходе на пенсию, о нынешних занятиях и о зимних поездках: в этом году, например, планировал для разнообразия посетить заснеженный Санкт-Петербург… Я старался показать, что вполне удовлетворен, но не самодоволен. В середине моего рассказа о внуках она вдруг подняла взгляд, одним глотком допила кофе, положила на столик деньги и встала. Я тоже засобирался, но она сказала:
– Не торопись, допивай.
Твердо решив ничем ей не досаждать, я снова опустился на стул.
– Что ж, теперь твоя очередь, – сказал я. Имея в виду ее рассказ.
– Очередь куда? – спросила Вероника, но не успел я ответить, как ее и след простыл.
