Обычная любезность бармена улетучилась. Он посмотрел на меня так, будто пытался определить, кто я такой: педант или придурок, а возможно – и то и другое.
– Ручной нарезки – значит нарезанный толсто.
– Но если ручной нарезки, отчего же не нарезать потоньше?
– Мы не нарезаем. Нам так привозят.
– Картофель нарезают не у вас на кухне?
– Я же сказал.
– То есть в меню написано «картофель фри ручной нарезки», а на самом деле нарезка производится неизвестно где и, скорее всего, механическим способом?
– Вы к нам с проверкой, что ли?
– Боже упаси. Мне просто странно. Никогда не знал, что «ручной нарезки» означает «толсто нарезанный», а не «нарезанный исключительно вручную».
– Теперь будете знать.
– Ну, извините. Не понял.
Вернувшись за столик, я стал ждать, когда мне принесут ужин.
И тут, как гром среди ясного неба, появились те пятеро, в сопровождении молодого социального работника, которого я видел из машины, когда приезжал с Вероникой. Коллекционер значков, проходя мимо меня, помедлил и отвесил поклон; значки на его охотничьей шапке тихонько звякнули. За ним шли остальные. При виде меня сын Адриана выставил вперед плечо, будто отгораживался от напасти. Все пятеро отошли к дальней стене, но садиться не стали. Социальный работник подошел к стойке и заказал напитки.
Мне подали хек и картофель фри ручной нарезки, причем картофель – в металлической миске, выстланной газетной бумагой.[19] Наверное, я улыбался своим мыслям, когда ко мне подошел молодой социальный работник.
– Можно на пару слов?
– Конечно.
Я указал на свободный стул. Посмотрев ему через плечо, я заметил, что его подопечные смотрят на меня во все глаза и сжимают в руках стаканы, но не пьют.
– Я – Терри.
– Тони.
Рукопожатие вышло неловким, как всегда бывает в сидячем положении. Он немного помолчал.
– Угощайтесь картошкой.
– Нет, спасибо.
– А вам известно, что когда в меню сказано «картофель фри ручной нарезки», это всего лишь означает «нарезанный толстыми брусками», а не нарезанный вручную?
Он посмотрел на меня примерно так же, как и бармен.
– Я насчет Адриана.
– Насчет Адриана, – повторил я.
Почему мне не пришло в голову спросить имя? А как иначе его могли назвать?
– Ваше присутствие его нервирует.
– Прошу прощения. Совершенно не хотел его нервировать. Да и никого другого тоже.
Он кивнул.
– Можно спросить, кто вы такой?
В самом деле, кто я такой?
– Ну, разумеется. Меня зовут Тони Уэбстер. Мы с отцом Адриана в молодости были друзьями. Вместе учились в школе. И мать Адриана я тоже знал. Довольно близко. Потом наши пути разошлись. Но вот уже пару недель мы довольно тесно общаемся. Точнее, месяцев.
– Пару месяцев?
– Да, – подтвердил я. – Но больше я с Вероникой общаться не буду. Она не желает меня знать. – Я старался, чтобы это прозвучало как констатация факта, а не как жалоба.
Он вгляделся мне в лицо.
– Вы же понимаете, нам запрещено разглашать истории наших подопечных. Это конфиденциальная информация.
– Разумеется.
– Ваши слова, по-моему, лишены смысла.
Я спохватился:
– А… Вероника… да, извините. Я только сейчас сообразил, что он – Адриан – зовет ее Мэри. Наверное, с ним она себя так и называет. Это ее второе имя. Но я ее знал – и знаю – как Веронику.
Еще раз посмотрев ему через плечо, я увидел, что все пятеро так и застыли на месте, не пьют и с тревогой глядят в нашу сторону. Мне стало совестно, что я нарушил их спокойствие.
– Хоть вы и были дружны с его отцом…
– И с матерью.
– …боюсь, вы кое в чем заблуждаетесь. – По крайней мере, он выразился не так, как некоторые.
– В чем же?
– Мэри ему не мать. Она его сестра. А мать Адриана скончалась полгода назад. Он очень тяжело переживал ее смерть. Из-за этого в последнее время у него начались… проблемы.
Я машинально сунул в рот картофельный ломтик. Потом еще один. Они были недосолены. Вот чем плохи толсто нарезанные брусочки. У них внутри слишком много картошки. А тонко нарезанные, во-первых, покрыты более хрустящей корочкой, а во-вторых, ровнее просолены.
Мне больше ничего не оставалось, как пожать руку Терри и повторить свое обещание.
– Надеюсь, он оправится. Я же вижу: им обеспечен прекрасный уход. Они себе живут-поживают, все пятеро.
Он встал из-за стола.
– Мы, конечно, стараемся, но нам бюджет урезают почти каждый год.
– Удачи вам всем, – сказал я.
– Спасибо.
Расплачиваясь, я удвоил свою обычную сумму чаевых. Чтобы от меня был хоть какой-то прок.
