— Хитер майор! — по-своему расценил его требование Пономарев. — Самолетов пока на всех не хватает, летаем от случая к случаю, так он для забавы смастерил нам игрушку.
Валентин часто потешался над капризами самодельного тренажера. Зато Зубарев согласен был шуровать на нем штурвалом и педалями чуть ли не до изнеможения, словно в кабине настоящего самолета. И старания его не пропали даром. Он в конце концов приноровился к своенравной машине и «пилотировал» ее не хуже самого Филатова. Во всяком случае, слепой полет, и в особенности заход на посадку при невидимости закрытых облаками земных ориентиров, Николай имитировал с идеальной точностью. Только мы не придавали его успехам ровно никакого значения. Ведь ефрейтор Калюжный, которому поручили присматривать за тренажером, научился «летать» на нем еще лучше.
— А посади его на самолет, разве он полетит? — усмехнулся Пономарь.
— По твоей теории — не полетит. Ты всю жизнь твердишь одно: летчиком надо родиться, — сухо сказал Николай.
— Ну, суди как хочешь, — пожал плечами Валентин. — А все же на земле, не поднимаясь в воздух, летать не научишься. На том стояла и стоять будет страна Авиация…
— Ты у нас все знаешь, — ворчал Зубарев. — А вот скажи, почему птица в облаках лететь не может? А человек летит.
— Это смотря какая птица, — Валентин, ухмыляясь, явно дразнил Николая, и тот вскидывался:
— Какая, какая! Всякая. Голубь, например. Даже орел… Как попадет в облака — камнем вниз падает…
Спорить вот так они могли без конца, и мы с Левой лишь посмеивались. Пусть почешут языки, если им это нравится. А кто из них прав, кто не прав — сказать трудно. Доводы Зубарева убедительны, однако, первому разрешив ему самостоятельный полет на реактивном бомбардировщике, Филатов вскоре стал его ограничивать в летной работе. Поначалу-то все у парня шло хорошо, а теперь что ни вылет, то какой-нибудь ляпсус. На днях такого курсантского «козла» выдал — хоть самому с аэродрома смывайся.
А Пономарев тем временем догнал и обогнал Николая, пилотируя самолет лучше его. Вот и думай, что же важнее для летчика — тренировки на земле и упорство или та врожденная способность к полетам, о которой гадают и, наверно, долго еще будут судить-рядить авиационные психологи.
Случались срывы и у меня, не все ладилось у Левы Шатохина. А ведь каждый из нас, придя в боевую часть, не хотел плестись в обозе, мечтал занять достойное, даже лучшее место в строю воздушных бойцов. Этого можно было добиться только практикой — летать, летать и летать. Однако нам, молодым, мешал до невозможности короткий — короче воробьиного носа! — северный зимний день. Темнота на Крымду падала чертовски рано, а ночи казались бесконечными. Но больше всего досаждала капризная погода. Нередко полеты отменялись уже с самого утра или внезапно прерывались, едва начавшись. Иной раз только-только взлетишь, еще и крылья, можно сказать, не расправил во весь размах, еще и сердце не запело в унисон с веселой реактивной турбиной, а с земли — команда: «Немедленно на посадку!» Все ясно: на подходе — снежный заряд. Коварная штука! Бьет по машине картечью, и если не успеешь сесть, пиши пропало.
В такие минуты, возвратясь на аэродром, бывалые пилотяги поминали всю небесную канцелярию и самого господа бога такими хлесткими благословениями, что даже ко всему привычные самолеты опасливо поджимали свои могуче задранные хвосты. Капитан Коса при таких загибах и перегибах лишь посмеивался да головой покачивал, словно от удовольствия: «Я же говорю — запорожцы!..» Мы-то, молодежь, от соленых выражений воздерживались, но и не возмущались. Работа пилотская, всем известно, и при распрекрасной погоде постоянно держит в напряжении, так на тебе, допекает еще и ненастье. Вот летчики и отводили душу, как их не понять. Лишь один Зубарев то краснел, то сердито хмурился и все ворчал, что людям, владеющим самой передовой техникой, подобная изящная словесность явно не к лицу. Право, иной раз ему лучше бы помолчать, тошно и без того.
Не радовало нас даже наступление весны. Светлое время суток прибывало все заметнее, да что толку. Выйдешь утром из гостиницы — все вокруг белым-бело. И сопки, и аэродром в снегу, и в небе роятся снежинки, высокая мачта радиостанции наполовину скрыта в мрачной хмари. Тоска смертная: видимость — ноль, тут не взлетишь.
Лишь в марте, когда солнце наконец пробилось сквозь многослойную пелену туч, мы воспрянули духом. Ведь всю зиму подниматься в воздух приходилось, что называется, ловя погоду, а теперь появилась возможность начать регулярные плановые полеты в простых метеорологических условиях.
Выходя на аэродром, мы пьянели от долгожданного счастья. Небо, зеленея огромным ледяным ковшом, манило нас в свою бездонную высь. Из-за сопок над летным полем временами тянул морозный пронизывающий ветер, но никто не обращал внимания на то, что он все еще по-зимнему обжигал лицо и руки. Даже снежинки казались удивительными. Они имели геометрически правильные формы игл, звездочек и других причудливо-замысловатых фигур. Хорошо летать в такую погоду!
