— Подозревать не подозреваю! Но Федька еще с молодости нарывистый был, несмотря что маленький и тщедушный, за словом в карман не лез, мог отбрить любого, надерзить, нахамить, наконец. Рисковый он был, периодически во что-нибудь вляпывался. Но специалист был отменный. У кого-то детали на гальванике пузырями идут, а у него покрытие ровненькое. Верь вот, не верь, а все работают по одному техпроцессу. Он говорил, что его ванна на гальванике любит, потому что «ванна» — женского рода.
— А мог он в цехе, кроме зарплаты, еще заработать?
— Мог. В наш цех тащат со всего завода — кому закалку сделать, кому покрытие. Все от начальства идет, отказать не могу. Премию потом Крупинкину докину, а если какой левак без меня возьмет, так, конечно, себе в карман положит.
— А за месяц много так может набежать?
— Ну, четвертинка зарплаты может. Услуга наша очень востребована, бутылкой еще рассчитываются тоже.
— То есть вы считаете, что Федор мог кому-то нахамить? А если деньги занять?
— Тоже мог, причем без отдачи. Мне на него женщины жаловались: деньги до получки берет и не отдает.
— А вы что?
— Постыдил его, а он сказал, что с совестью не дружит, и деньги так и не отдал.
— А у кого он занимал?
— Лучше спроси, у кого не занимал. Нет таких. Теперь ему на участке никто не занимает. Не занимал то есть. — Василий Егорович запутался во времени.
— Хорошо, ну, допустим, Федор денег у человека занял, много, и не вернул. Из-за этого можно убить, если деньги большие. Не думаю, что ему коллега-гальваник мог большую сумму одолжить. Денежный мотив понятен, но если все знали об этой странности Крупинкина — не отдавать долг, кто же ему тогда одолжит?.. Скажите, а почему за Марией Петровной надо присматривать?
— Да потому что держал он ее и дочь в черном теле, моя Поля сколько раз потихоньку девчонке вещи носила. Вдруг начнут Машу трясти по Федькиным делам, а она знать ничего не знает. Она с девичества тихой и спокойной была. Жалко ее, и заступиться за нее некому. Про деньги, что у него в руках видела, Маша мне рассказала. И сон приснился — верите, не верите, но просил Федька с того света. Не мог я иначе.
— А может, это Лерин отец гальваника убил?
— Да что ты, этот красавчик Андрей ни на что не способен! Он давно у нас не работает. Я тогда настоял, чтобы он из цеха уволился. То, что дочка у него родилась, бабы, думаю, передали. Но он ни разу к дочке не приходил, Федька ее воспитал.
— То есть все-таки интуиция и ничего больше?
— Жизненный опыт! Федю с Машей давно знаю, вся их жизнь в цехе прошла, на моих глазах. Тревога у меня за нее, на сердце неспокойно.
— Ну, племянничка вы своего круто подставили! — не выдержала Юлька.
— На то он и родственник, чтобы особые поручения выполнять.
— Василий Егорович, почему никто не говорит правду об аварии, которая произошла в смену Крупинкина? Не случайность это, мне тоже интуиция подсказывает.
— Ой, как мне про эту аварию забыть хочется! У меня чуть приступа сердечного не было.
— Вам что-то показалось необыкновенным в том, что тогда произошло на участке?
Василий Егорович посмотрел на Костю и Юлю — совсем ведь другое поколение, которому незнакомы анонимки, стукачи, доносы, когда люди охотно включались в процесс доносительства, поощряемого властью. Он тогда испугался, поскольку был молодой, и ему было что терять, так ему казалось. Половцев сегодняшний не имеет права обсуждать того, молодого начальника цеха, нет у него для этого оснований.
— Да, показалось, — сказал он твердо. — Я просто решил, что не должен в это вмешиваться.
Мила Сергеевна прочитала статью два раза. Сорнева писала ярко, интересно, и, конечно, читатель «проглотит» этот материал, не раздумывая. Материал был журналистским расследованием, где автором утверждалось, что убийство гальваника — дело рук «своего», и этот свой ходит, работает рядом, знает личный состав цеха и имеет отношение к аварии, о которой в цехе все молчат.
Она обессиленно присела на стул. Ромео никогда не говорил, что работает заместителем начальника цеха, тем более не рассказывал о каком-то убийстве. Что она знала про него? Мужчина жил один в принадлежащей ему квартире и работал над важным открытием. Вот, пожалуй, и вся информация, которой она располагала, и ей этого было больше чем достаточно. Она, конечно, дура, трепалась о своей работе, о своих больших связях, а он, наверное, про себя посмеивался. Что же теперь делать?
Мила Сергеевна ни на минуту не сомневалась, что он причастен к этой истории. Она, конечно, не была Нострадамусом или Вангой, но обладала, как и всякая женщина, природной интуицией. Интуиция многоуровнева, ее не зря называют шестым чувством, третьим глазом, ангелом-хранителем, не зря ее голосу доверяют!
