– Так вот. У адмирала Вершинина, большого поклонника лирической песни, есть племянник. Журналист. По словам самого адмирала Вершинина – личность творческая, крайне талантливая. И вот, помимо стрельбы баллистическими ракетами и скрытного возвращения в базу, нам поставлена ещё одна боевая задача: помочь таланту Вершинина-младшего раскрыться на борту нашего корабля. Он идёт с нами в море и пишет о нас яркий, красочный, наполненный эмоциями репортаж.
Старпом моргнул. Ещё моргнул. Глаза Карцева, и без того большие, как плошки, округлились. Он беспокойно заёрзал в своём кресле.
Командир, не обращая внимания на телодвижения, продолжал:
– Это в теории. На практике – мы берём его покататься в автономку. Мы следим, чтобы за девяносто суток он не расшиб себе лоб о переборку – это раз, и чтобы не потопил нас неосторожным движением руки – это два. Что именно будет вариться в его мозгах – не наша проблема, главное, чтобы остался вменяемым.
– Так вменяемым-то и личный состав не весь возвращается, тащ командир, – вставил старпом.
– Не беспокойся: как мозги вправить моему офицеру или матросу, я разберусь. А адмиральский племянник – существо хрупкое и беззащитное, за ним присмотр нужен.
– Да кто его вообще на лодку пустит, – буркнул Ивашов и тут же мысленно одёрнул сам себя. Командир медленно повернул к нему голову.
– Пустим, Ивашов, в том-то и беда. Племяннику готовят журналистскую аккредитацию при Министерстве обороны.
Старпом покачал головой.
– Влипли.
– Ну а что, – Карцев подал голос, – в девяносто шестом в автономку на полюс целый косяк журналистов водили – и ничего. Фильм даже сняли.
– У них старшим в группе был полковник, дурья твоя башка! – старпом ткнул себя пальцем в лоб. – А этот? Мажор под кислотой?
– Отставить пораженческие настроения, – командир выдавил из себя ухмылку. – Приказ есть, будем исполнять. Через три дня Александр Дмитриевич Вершинин поднимется к нам на борт. Не упустите случай показать ему настоящее военно-морское гостеприимство, – мягко произнёс он, приподнял брови. Старпом вновь моргнул:
– Есть показать военно-морское гостеприимство!
– Вот и прекрасно, – командир хлопнул его по локтю. – Наш корабль он никогда не забудет. Наш корабль начнёт сниться ему в снах, после которых он будет в слезах вскакивать на постели и бежать в гальюн с криками «мамочка!» Понятно?
– Так точно!
Ивашов и Карцев переглянулись, покосились на старпома. Тот кивнул с видом зловещей решимости.
– Изучайте тогда, – командир подтолкнул к нему ладонью сложенные листки. – Всё, что мне прислали о нашем будущем, хм, боевом товарище. Я у себя, – он поднялся, – о ходе подготовки систем докладывать мне каждый час. Появится замполит – сразу ко мне.
Сашка чувствовал, как взбрыкивает под ним сиденье, и тусклая зелень веток в окне норовила перекоситься, уйти вниз или наоборот заслонить собой бледный лоскут неба. По ушам дуло: окно спереди, по словам водителя в ношеной матросской форме, не закрывалось уже года два – хотя, может, он выдумал это, чтобы спокойно дымить. Дым тоже тянуло назад, и у Сашки скребло в носу.
Последнее место, отдалённо напоминающее населенный пункт, они проехали полтора часа назад – два домишка, три сарая. И потом только выступающие позвонками сопки, сочно-зелёный травяной ковёр – болота на сорок километров, буркнул под нос матрос – и снова сопки и нежно-голубоватая, едва различимая впереди кромка моря.
Дремать в тряске не получалось, и Сашка смотрел. Смотрел, приникнув щекой к стеклу: вот за тучами блеснуло, высветлило золотыми брызгами листву, стволы, разбитый асфальт – и опять исчезло, опять всё темно, и тихо, и ждёт дождя, нахохлившись.
Пусть чужая, холодноватая, совсем не такая, как дома – но всё же это была красота, и это были последние моменты, когда он мог просто видеть небо и землю. Пока его ещё не посадили в железную бочку и не захлопнули люк.
Спасибо, дядюшка. Удружил.
В листве мелькнул полосатый шлагбаум. Матрос тормознул возле будки, сунул какие-то бумаги в окно. Несколько секунд, и шлагбаум начал с натугой, со скрипом подниматься. Матрос поддал газу, словно он, как и Сашка, опасался, что железная палка даст им по крыше со всей дури, когда они будут проезжать.
Машина вильнула раз, другой, медленно пошла вниз по раздолбанной грунтовке. Через несколько сотен метров, чавкнув, остановилась. Матрос повернулся к Сашке с виноватым видом:
– Там дальше перерыто. Дойдёте? Всё время вниз, вниз, увидите пирс. «Белуга» слева с краю пришвартована. Да вы не ошибётесь: там сейчас беготня, погрузка.
– Спасибо, – Сашка кивнул, вылез из машины. Закинул рюкзак на плечо, захлопнул за собой дверцу.
Шагать под уклон было легко, но он не спешил. Как в детстве, бывало: к зубному от остановки надо было пройти всего три дома и маленький дворик, но Сашка шёл вразвалочку, наслаждаясь каждым шагом, сделанным всё ещё на свободе, снаружи, а не под сводами пыточного логова, по ошибке названного стоматполиклиникой.
