Потом предупредила родителей, что надвигается эпидемия чесотки. Потом ходила по классу и просила всех родителей представиться. Кто‑то спросил, будет ли школа устраивать еще одну распродажу пирожков и пирожных, чтобы купить новые магнитофоны. Папа сказал, что он будет рад устроить распродажу картофельных салатов и квашеной капусты. Я не расслышал, что ему ответила училка. Оттуда, где я стоял, было видно только небо — некоторые звезды в нем неистово мигали, а некоторые горели прочно и негасимо, как пылающая слюда.
К тому времени, как я закончил школу, мама переехала из Нэшвилла в Новый Орлеан, а оттуда — в Лас–Вегас. Ей так и не удалось стать ни кантри-, ни блюзовой певицей, но как официантка она процветала. Пригнувшись под самшитовыми деревцами, я думал о маме: что она сейчас делает, пока мой папа сидит на первом в своей жизни родительском собрании? Мурлычет песенки какому‑нибудь съезду бизнесменов? Сидит в гримерке и ругается, что порвались колготки? Вот об этом я и думал, ей–богу. В классе у мисс Субер все, казалось, разговаривали, засунув в рот печенюшки. Я услышал, как мой папа громко расхохотался — два раза: один, когда мисс Субер сказала, что ученики считают ее ведьмой, и другой, когда она сказала, что ученики приходят домой и жалуются, что она их шлепает не так сильно, как дома.
Опять же — все это происходило во время войны во Вьетнаме. Если детей шлепать посильнее, из них получатся хорошие солдаты.
Потом моя училка сказала, что сказать ей больше нечего, и попросила родителей звонить ей без стеснения, если у них будут вопросы насчет оценок своих чад, их перспектив, а также экскурсиях. Поблагодарила тех, кто вызывается помогать ей с внеклассной работой. Я выпрямился и увидел, как родители моих одноклассников по одному выходят из кабинета. Мой папа шел самым последним.
Просидев в машине еще пятнадцать минут — и через пять минут после того, как со стоянки выехала последняя машина, — я вылез и снова подобрался к окну. Я ожидал увидеть, что папа колотит Лолу Субер головой по столу или прижимает к стенду с портретами Знаменитых Христиан и наносит удары по корпусу. Я вовсе не думал, что они сдвинут все парты к стенам, чтобы устроить посередине танцплощадку.
Папа держал мою училку так, как я уже видел его с женщиной один раз: на Четвертое июля они с мамой танцевали на заднем дворе, а соседи пуляли в воздух ракетами. Мама положила ему на плечо голову и улыбалась, а сама смотрела в небо. Лола Субер в небо не смотрела. И не улыбалась. Зато папа, казалось, что‑то мычал — или тихо говорил ей что‑то. Точно я не расслышал, но через много лет он признался, что выложил ей все, что собирался сказать и сделать, все, чему, как он надеялся, она могла бы научить меня и моих одноклассников в том, что касается страстной любви.
Я, правда, услышал, как Лола Субер ответила ему, что в свое время решила с ним порвать только потому, что твердо собиралась вступить в серьезные и всеобъемлющие отношения с Иисусом Христом.
А я среди школьных самшитов думал только об одном: как плохо мне придется на будущих предметных уроках по пятницам. Ей–богу. Потом я выпрямился, увидел, что они танцуют, и вернулся к машине. Пусть папа сам потом открывает свой бардачок.
