Не всех героев романа ожидали радостные новогодние хлопоты, – некоторых ждали горестные.Но тем не менее Новый год наступил, жизнь продолжалась с её горестями и радостями. Вот что написал о романе публицист и поэт А. Стреле: "… Бахтин – игра на фортепьяно, Роман звучит как нотный строй,И дней шатанье окаянных Он в звук выводит за собой, и зыбью вырвавшись из фортки, изз тёплой комнаты на хлад аккордов долгих эти нотки над зимним Питером летят…"Горчит строка минором векаИ седовласый пианистВскрывает душу человекаЗаполнив буквой белый лист,И снова россыпи на сходняхВ мельканьи дней и в тленьи лет…И тех хлопот предновогоднихКурится искренний сюжет…{Александр Стреле, Зилаир}
Денисов проснулся и сразу посмотрел на раскладное кресло, на которое вчера уложили спать найдёныша. Кресло было сложено, из кухни пробивались приглушённые звуки: невнятное бормотание телевизора, шум воды, звякала посуда. Ноздри Денисова вздрогнули, он сглотнул слюну, улыбнулся: «Мария… успела пожарить обещанные мои любимые пирожки с картошечкой и луком.
Когда после молитвы он вошёл в кухню, Мария стояла лицом к окну, плечи её вздрагивали. Она резко повернулась к нему с глазами полными слёз.
– Игорь, Игорь, Игорь, – сквозь слёзы, простирая к нему руки, произнесла она.
– Ну, что, что, лапушка? Что случилось, красавица моя? Не плачь, пожалуйста, прошу тебя, – бросился он к ней и растеряно прижал к себе.
Она уткнулась в его плечо, безвольно опустив руки, вздрагивая всем телом. Он гладил её по спине, по волосам, целовал, проговаривая шёпотом нежные слова, жалость, страдание и любовь заливали его загорчившее сердце.
Мария отодвинулась. Вытирая покрасневшие глаза передником, улыбнулась жалкой, потерянной улыбкой.
– Это всё найдёныш, Игорь. Он так похож на нашего Егора, когда тот был маленьким. Я проснулась, гляжу, он лежит на бочочке с открытыми глазами. Улыбается: «Доброе утро, тётя Мария». Знаешь, в этот миг, как никогда, я прочувствовала слова Достоевского о слезинке ребёнка, а в комнате так светло стало от улыбки этого махонького солнышка! Мы пошли с ним на кухню. Я его кормила. Он так красиво ест! Ручонки хрупкие, тоненькие, голубенькие ручейки вен просвечиваются. Боже, Боже мой, как он мог оказаться на улице ночью один? Пыталась поговорить с ним о его семье, подъезжала аккуратно, но он замыкался. Родители, наверное, сейчас в шоке.
Денисов усадил её на стул, сел напротив неё. Она нервно смахнула со стола несуществующие крошки.
– Потом мы ходили к Егору. Я хотела их познакомить. Сынуленька не спал. Малыш замер, а потом неслышными шагами, будто по воздуху, подошёл к кровати и сел рядом на стул…
Тут Мария чуть не разрыдалась.
– Ну, Маша, Машута, Машенька, пожалуйста, не надо, не надо – пробормотал Денисов, беря её руки в свои.
Она, всхлипнув, продолжила:
– Мальчик подложил свою ладошку под ладонь Егора, а другой рукой нежно гладил руку нашего сынули. Боже мой, Боже мой… я не могу передать тебе какое у мальчика в этот момент было серьёзное и сосредоточенное лицо, словно он совершал какое-то очень важное магическое действо, требующее от него полной душевной концентрации! Я стояла, остолбенев, мне чудилось, что лицо малыша излучает слабое свечение, а из него что-то животворное перетекает в нашего сына. Это было похоже на переливание крови: бледные щёки нашего сынули порозовели, он улыбался! А мальчик… он совершал какое-то таинство, выполнял одному ему понятную миссию, уловив своим чутким маленьким сердечком страдание другого. Ох, чует моё сердце, что воробушку этому уже довелось хлебнуть горюшка в своей только начавшейся жизни. Ты замечал, Игорь, какое выражение нежности и умиления сквозит в лицах малышей, когда они подбегают на улице к какому-нибудь щенку или котёнку, и как они его нежно начинают гладить, пришёптывать ласковые слова? Егорушка наш, когда ему было лет пять, ко мне птицей подлетал, если я причиняла себе нечаянно какую-нибудь боль. Помню, я руку кипятком нечаянно ошпарила и закричала от боли. Он ко мне бросился в глазах слезы, страдание, страх, нежность. Обхватил меня ручонками, плачет, всё в глаза мне заглядывает: тебе больно, мамочка, больно? Ну, скажи мне, Игорь, все ли чувствуют боль близких так, как её чувствуют любящие маленькие дети?
– Люди, как деревья. В детстве и юности душевная кожа-кора у них нежная, тонкая чувствительная, остро воспринимает боль свою и чужую. Со временем «кора» грубеет, покрывается шрамами, коростами, утолщается. Невзгоды, страдания, ветры и морозы жизни делают её нечувствительной к страданиям окружающих, – ответил Денисов.
