— Д-добрый день, Шисуи-сан, — отскочила, точно обжегшись, потому как никогда и никого не подпускала так близко, кроме родителей. Я в целом была одиночкой: помощь семье занимала всё свободное время с ранних лет, так как у матушки и отца других детей не случилось.
— Я хотел бы купить персиков, — вид у незваного гостя был самый невинный, словно это не он секунду назад пытался вжать меня в узкую кромку прилавка.
Я послушно принялась исполнять заказ, точно танцуя, потому как в последнее время шиноби повадился не просто захаживать за очередной покупкой.
— Благодарю, — и он вновь принял пакет из моих рук, невесомо провёл шершавыми пальцами вдоль моей худой ладони и отпрянул, оставив за собой характерный еловый аромат. Эти действия уже стали определённым ритуалом, — Я зайду за тобой завтра после полудня, — но при этом свидания наши по-прежнему оставались крайне невинными: на них Шисуи-сан никогда не притрагивался ко мне, оберегал, подобно сокровищу, даже ходили мы практически порознь.
И он ушёл, а я глядела вслед. Очарованная. Пленённая. Безвольная…
***
— Югао-сан, доставка прибыла! — крикнула я как можно громче, дабы бабуля наверняка расслышала. С минуту по ту сторону было тихо, но постепенно стали доноситься шаркающие старческие шаги.
— Ах, это ты, Мидори-тян, проходи, проходи, — по улице разнёсся заливистый звон колокольчика, висевшего под самым карнизом и помогавшего заприметить гостей. Пожилая женщина встретила при полном параде: в не новом, но идеально сохранившемся кимоно, обёрнутая плотным поясом-оби, который, впрочем, скорее придавал ей шарм, с высоким строгим пучком.
Лавка Югао-сан, как и всегда, изумляла яркостью и невообразимыми сочетаниями цветов: здесь и лазурно-синие ожерелья, и кольца с настоящими жемчугами, и благородные черепашьи гребни, и лаконичные девичьи заколки. Несмотря на повышенное внимание со стороны Шисуи-сана, я просто не могла удержаться от того, чтобы не начать рассматривать потрясающие своей роскошью прилавки. Как только овощи были донесены до кухни — а располагалось жильё Югао-сан прямо над магазинчиком, немногим в этом смысле отличаясь от родительского дома — я сразу же бросилась к переливающимся драгоценностям.
Серьги спиралевидной формы, закрученные, точно спящий дракон. Брошь с великолепным рубиновым камнем внутри, обрамлённым узором в виде бьющихся о скалы волн. Широкий браслет из золота, покрытый голубыми эмалевыми вставками. Раньше всё это казалось мне практически императорским великолепием — недоступными сокровищами, которых могли касаться лишь избранные. Однако сейчас я почувствовала себя избалованной, потому как с некоторым разочарованием отметила, что многие подарки Шисуи-сана выглядели в разы величественнее.
И только я собиралась уже прощаться с Югао-сан, как к нам спустилась прежде неизвестная мне женщина: волосы её были абсолютно белыми, лицо же покрывали бесчисленные морщины — глубокие и мелкие, сливавшиеся в причудливые фигуры и растягивавшиеся мелкой сеточкой. Однако, несмотря на почтенный возраст, передвигалась она гораздо увереннее Югао-сан, словно дух её ещё был достаточно молод.
— Дочка! — обратилась она ко мне, хватая за руку.
— Это Мидори-тян, — представила меня хозяйка магазинчика. Я умоляюще уставилась на добродушную Югао-сан, не желая вступать в разговор со столь странной особой, однако бабуля только одобрительно покачала головой, — А это Макико-сама, жрица из местности Идзумо{?}[Идзумо — реально существовавший в древней Японии регион.].
— Беда! — завопила старушонка, проигнорировав знакомую, — Беда ждёт тебя! — пальцы на моём запястье сжались сильнее, норовя оставить синяк. Глаза этой пожилой дамы были совершенно дикими, безумными, словно разум её сейчас находился где-то далеко-далеко, по ту сторону{?}[Считалось, что жрицы синтоизма способны входить в состояние транса, в котором могут передавать божественные послания.]: светло-голубые, почти прозрачные, они внушали ужас и одновременно благоговейный трепет. Я ещё долго буду вспоминать их.
— Прошу прощения, не понимаю, о чём Вы, — в любой непонятной ситуации прикидывайся глупой торговкой.
— Беда! Большая беда! — продолжала стоять на своём женщина, придвигаясь ближе, отчего мне приходилось, наоборот, отходить дальше. Я судорожно металась взглядом по помещению, зацепив пару раз абсолютно блаженное лицо Югао-сан. Выхода не было. «Беда! Беда» — повторяла жрица. Голос её пробирал до самых костей, отдаваясь где-то в сердце неприятным саднящим чувством.
Когда нога нащупала позади столь желанную дверь, я, позабыв обо всяких приличиях, выскочила из лавки и бросилась бежать. Квартал за кварталом, улица за улицей. Неслась в неизвестном направлении, а в ушах гулом стояли крики старухи: «Беда! Страшная беда»! Когда противный скрежет в груди стих, я обнаружила себя стоящей напротив отчего{?}[Отчий дом — подразумевался дом родителей Мидори.] дома. И какое неописуемое облегчение испытала, когда заприметила на пороге его.
