Та подняла на нее глаза, потом на отца. И тихо, но твердо ответила:
– Не еврейкой – уж точно!
В этой фразе, возможно, скрывалась и доля враждебности.
Юдит Гольд растерла на столике капельку чая и резко ответила:
– Ну это уж не вопрос желания.
И с напыщенным видом, как будто Лили оскорбила лично ее, удалилась.
Мой отец задумчиво посмотрел ей вслед.
– Я знаю одного епископа, – заявил он. – Мы напишем ему. Что хотим перейти в христианство. Ты согласна?
Мой отец, по своей привычке, сильно преувеличивал. Разумеется, никакого епископа он не знал. Но был уверен, что рано или поздно, если постарается, он такого найдет.
Лили погладила его по руке:
– Ты не сердишься?
Но отец уже плыл по течению.
– Да я тоже об этом думал.
В ночном поезде, по дороге в Авесту, глядя, как мимо окна проносятся станции, мой отец решил для себя проблему. Нет, конечно, мысль принять христианство ему в голову раньше не приходила. Ему просто было не важно, что он еврей. Уже подростком его настолько поглотила Идея, эта новая вера, что для такого рода старья в душе его просто не осталось места. Если это так важно для Лили, решил он, то он найдет какого-нибудь священника. Или епископа. Да самого Папу Римского, уж если на то пошло.
Поезд миновал Муталу, Халльсберг, Эребру. Мой отец, сидя в купе, сочинял письмо.
Ну вот, моя милая, моя дорогая Лилике, ты знаешь теперь, что я человек, навсегда обрученный с идеей борьбы за свободу и справедливость, которой увлечены сегодня сыны всех народов. И если ты будешь (ведь это так?) моей спутницей в повседневной жизни, то и в этом будь мне верным товарищем!
Ты вышла из буржуазной среды – стань теперь боевой и стойкой социалисткой!
Ты ведь правда этого хочешь? До Рождества, когда мы, надеюсь, снова увидимся, я буду считать дни!
(А с епископом, как только приеду в Авесту, я договорюсь.)
Обнимаю и крепко-крепко целую. Твой Миклош.
Едва мой отец уехал из Экшё, как там разразился скандал. Началось с того, что на следующий день под конец завтрака в столовую вошел доктор Свенссон и постучал ложечкой по стакану.
От резкого звука гомон в столовой утих, все повернулись к врачу.
Свенссон говорил нервно:
– Я прошу отнестись к моему сообщению спокойно и с полным доверием. Сегодня я получил известие, которое внесет в вашу жизнь некоторые изменения… Шведское министерство здравоохранения решило расформировать лагерь в Смоландсстенаре. Все жители этого лагеря, которые находятся на лечении в нашем госпитале, отправятся вместе с остальными.
Свенссон хотел продолжать, но дальнейшие слова его поглотил взрыв эмоций. Девушки и женщины повскакивали с мест, одни радостно обнимались, другие визжали, третьи, выкрикивая что-то на разных языках, пытались пробиться к главному врачу. Тщетно Свенссон стучал ложечкой по стакану, пытаясь восстановить порядок.
…утром в большой суматохе нам объявили, что лагерь наш ликвидируется и всех нас в ближайшее время отправят в другой, очень крупный лагерь в сотнях километров отсюда… Но по крайней мере мы будем ближе друг к другу и мне не придется далеко ехать, чтобы тебя навестить.
Три молодые венгерки бросились в палату собирать вещи. И тут Лили обнаружила пропажу.
Когда полчаса спустя комиссия составляла протокол о случившемся, она была уже в состоянии невменяемости. Приступы плача следовали один за другим, наконец ей сделали укол успокоительного, от которого она впала в ступор; она лежала на койке, скорчившись, и не реагировала на вопросы.
Рассказывать комиссии о случившемся уже который раз принималась Шара.
– Я уже говорила. Он был открыт, – показала она на единственный шкаф в палате.
Шкаф в углу и теперь был распахнут, он был почти пуст – все вещи девушек умещались на нижней полке.
Светловолосый, с ослепительно-белой кожей мужчина в очках переводил слова Шары на шведский начальнице местного отделения “Лотты”.
Протокол составляла фру Анна-Мария Арвидссон.
– Как выглядел материал? – спросила она.
Шара погладила по спине скорчившуюся Лили.
– Лилике, как он выглядел? Я ведь видела только мельком…
Но Лили лишь тупо смотрела расширившимися зрачками на стоявшую за окном березу. Шара попыталась ответить вместо нее:
