– Господин Бьёркман просил передать: они вас обнимают, молятся о вас. И счастливы, что вы нашли свою мать. Как вы отнесетесь к тому, чтобы по воскресеньям вас и здесь опекала семья добрых католиков?
Лили почувствовала, что наступил подходящий момент. Она решила играть в открытую, не лукавить и не искать обходные пути, а обрушиться на начальницу, как кавалерийский полк.
– Я влюблена!
Дама опешила:
– А при чем здесь это?
– Пожалуйста, помогите мне! Я влюблена в человека, которого только что перевели из Авесты в Хёгбу. Я хочу поехать к нему! Я должна!
Наконец-то она сказала это. Она посмотрела на директрису так умоляюще, как только могла. Дама сняла очки и протерла платочком стекла. Она была, видимо, сильно близорука, потому что подслеповато щурилась.
– Вы говорите об одном из двух венгров, совершивших на прошлой неделе побег из Авесты?
Это звучало враждебно. Лили хотела все объяснить.
– Да, но у них были на то причины…
Начальница прервала ее:
– Я решительно осуждаю такие поступки.
Она надела очки и строго взглянула на Лили, которая повторяла свое:
– Но я люблю его! И он меня тоже! Мы хотим пожениться!
Директриса пришла в изумление. Это новое обстоятельство нужно было взвесить.
– Как вы познакомились?
– По переписке! Мы переписываемся с сентября.
– Вы с ним встречались?
– Однажды он приезжал ко мне в Экшё. Мы провели с ним три дня! Я буду его женой.
Директриса подвинула к себе Библию и стала ее перелистывать. Было ясно, что она тянет время. Когда она подняла глаза, в них стояла такая печаль, что Лили захотелось ее пожалеть.
– Это смешно! После четырех месяцев переписки вы решили связать свою жизнь с чужим человеком?! Я полагала, что вы серьезная девушка!
Лили поняла, что убедить эту даму ей не удастся, но все-таки не сдавалась.
– Вы замужем?
– А при чем здесь это?
Директриса захлопнула Библию и уставилась на свои некрасивые узловатые пальцы.
– Однажды у меня был жених. Но это закончилось горьким разочарованием. Горьким и поучительным.
Обстановку стокгольмской квартиры Эмиля Кронхейма трудно было назвать уютной. Но был один исторический аргумент, который этот изъян оправдывал: вся эта темная и громоздкая мебель служила еще прадеду, потом деду, а потом отцу раввина. Возможно, даже парчовым шторам и тем было больше века: они висели на больших окнах, расползаясь от ветхости и давно потеряв изначальный цвет. Но реб Кронхейм чувствовал себя в этой обстановке вполне комфортно и думать не думал ни о ремонте жилья, ни о переезде.
Кухня была завалена грязной посудой. Госпожу Кронхейм давно уже не смущал селедочный запах, который на посетителей действовал как атака горчичным газом. Каждую новую порцию раввин выкладывал на чистую тарелку, что служило причиной постоянных конфликтов с женой.
Госпожа Кронхейм, как обычно, сидела на кухне и беспомощно озирала разбросанную повсюду замасленную посуду. Да разве управишься тут?
Раввин закричал ей из комнаты:
– Нет, ты только послушай!
А теперь Лили даже решила отказаться от своей веры. С этим парнем, который своими письмами вконец заморочил ей голову, они планируют перейти в христианство! Между тем он – тяжелый туберкулезник! К тому же он утверждает – по-моему, лжет, – что знаком со стокгольмским епископом. Умоляю вас, ребе, помогите ей!
Раввин, сидя за столом в гостиной, перечитывал отдельные пассажи письма и при этом, не глядя протягивая руку к тарелке, один за другим отправлял в рот кусочки селедки.
– А кто это пишет? – откликнулась госпожа Кронхейм из кухни.
Раввин с изумлением констатировал, что маринад от селедки нарисовал на скатерти какие-то странные мистические фигуры.
– Одна круглолицая барышня с усиками под носом, некая… – глянул он на конверт, на котором уже красовалось селедочное пятно. – Некая Юдит Гольд.
Госпожа Кронхейм решила, что рано или поздно ей все же придется взяться за посуду, что ее не радовало.
– Ты с ней знаком?
– Да. Однажды, несколько месяцев назад, я навестил ее в Экшё. Мы с ней беседовали о мухах.
– Опять какая-то притча, я так понимаю?
Раввин проглотил очередной ломтик селедки. И почмокал губами.
– Сама доброта и сентиментальность. И не прочь поплакать.
Госпожа Кронхейм вздохнула.
– Кто? – спросила она.
– Эта Юдит Гольд. Но в глубине души… ты даже не знаешь, что у нее внутри…
Жена его поднялась и стала собирать тарелки, в сердцах швыряя их в таз.
– Зато ты знаешь. Ты у нас кладезь мудрости.
Раввин помахал письмом:
– Печаль и психическое расстройство. Вот что у нее внутри. Это уже третье письмо. Опять кляузничает мне на свою подругу. И надо думать, не только мне.
