— Только не вспоминай войну, карточки и заслуги фронта перед тылом. Все это в зубах навязло. Я имела в виду другие мамины достоинства.
— Какие же?
— Умение быть самой собой, ни с кем и ни с чем не считаться.
— Я лично не вижу в этом... — начал Гущин. Женя зажала уши.
— Только не ссылайся на свой пример! Это, извини меня, просто смешно. Ты, конечно, хороший специалист, все это знают. Но каждый человек, если он не круглый идиот, обязан понимать в своем деле. Ты не думай, что я тебя не люблю, папа, просто детские представления о Великом отце миновали. Я все увидела таким, как есть. И это меня не устраивает, вернее, устраивает на условиях полной свободы. И не будет ни зоопарка, ни планетария, ни водной станции, ни киношки — не рассчитывай на уютный домашний заговор обиженного отца с любящей дочерью против грешной матери...
— Сергей Иваныч, а хотите, я покажу вам свой Ленинград?
— А это удобно?
Наташа засмеялась.
— Я была уверена, что вы скажете что-нибудь в этом духе. Конечно, удобно.
— А где он, ваш Ленинград?
— Совсем рядом — на Профсоюзном бульваре. Они пошли туда пешком.
Возле бульвара им попался навстречу маленький ослик под громадным, нарядным, обитым красным плюшем седлом. На таких осликах катают детей в парках.
— Какая крошка! — удивился Гущин.
— Спасибо скворцу за то, что он такой большой, а ослику за то, что он такой маленький, — нежно сказала Наташа.
— О чем вы? — не понял и отчего-то смутился Гущин.
— Спасибо жизни за все ее чудеса, — так же нежно и странно ответила Наташа
Они подошли к дому Наташиных друзей, миновали двор, толкнули обитую войлоком дверь и сразу оказались в мастерской художника
Чуть не половину обширного помещения занимал гравировальный станок и большая бочка с гипсом. Помимо двух мольбертов здесь находилась приземистая, широченная тахта, десяток табуретов и торжественное вольтеровское кресло. С потолка свешивались изделия из проволоки, напоминающие птичьи клетки, — модели атомных структур, вдоль стен тянулись стеллажи с гипсовыми скульптурами каких-то диковинных фруктов. Картины, рисунки и гравюры свидетельствовали, что мечущаяся душа хозяина мастерской исповедовала множество вер. Суздальские иконописцы, итальянские примитивы, французские импрессионисты, испанские сюрреалисты, отечественные передвижники поочередно, а может, зараз брали его в плен. Но во всех ипостасях он оставался размашисто, крупно талантлив. Да и сам художник был хорош: громадный, плечистый, с кудрявыми русыми волосами, он являл собой в редкой чистоте тип русского былинного богатыря Микулы Селяниновича
— Познакомьтесь, — сказала. Наташа, — мой старый друг — художник Петя Басалаев, мой новый друг — инженер Сергей Иванович Гущин.
Художник тряхнул русыми волосами и размашисто пожал Гущину руку.
— Наташкины друзья — наши друзья.
— Наташа слишком щедра ко мне... — церемонно начал Гущин.
— Мы познакомились только сегодня, на улице, — просто сказала Наташа Но это ничего не значит.
— Конечно! — ничуть не удивился художник. — А ну, дайте вашу руку, обратился он к Гущину.
Тот удивленно протянул ему свою руку.
— Хорошая рука, я сделаю с нее слепок.
— Зачем?
— Для коллекции, — художник мотнул головой на камни. — Там конусом, расширяющимся книзу, свешивалась гроздь гипсовых слепков человеческих рук.
Гущин подошел к камину, чтобы получше рассмотреть эту необычную коллекцию.
— Наташа, дай пояснения, а я покамест гипс разведу, — распорядился художник.
— Вы видите тут руки всевозможных знаменитостей, — тоном завзятого гида начала Наташа — Скульпторов, художников, поэтов, пианистов, скрипачей, ученых изобретателей, мастеровых. Громадные, как лопаты, — это руки скульпторов, пианистов. Большие, но узкие, с тонкими длинными пальцами скрипачей, актеров, людей, владеющих ремеслом. Слабые, недоразвитые поэтов...
— Но при чем тут я? — взмолился Гущин. — Я же никто!
— Чепуха! — оторвавшись от своего занятия, крикнул художник. — У вас хорошая, талантливая рука
Гущин еще раз посмотрел на гипсовую гроздь и обнаружил среди бесчисленных рук трогательный слепок маленькой узкой ступни с тугим натяжением сухих связок на подъеме.
— А чья это нога?
— Великой Улановой! — значительным голосом произнес художник. Садитесь! — указал он Гущину на табурет.
— Я пойду к ребятам, — сказала Наташа
— Гелла тоже дома, — сообщил художник. — Не пошла на работу. Вели ей соорудить "обед силен", как писал князь Георги своему соседу.
Наташа вышла в другую комнату, откуда послышались радостные возгласы и ликующие дикарские вопли.
Гущин с закатанным рукавом сидел перед художником, а тот нежными, ловкими движениями громадных лап накладывал гипс на его кисть.
— Готово! Теперь надо малость подсохнуть. Сидите спокойно, а я на жалейке поиграю.
Он снял с полки тонкую дудочку, взгромоздился на бочку с гипсом, и полились нежные звуки свирели.
Гущин понял, что тут нет никакого ломания. Так вот жил этот художник писал, ваял, рисовал, лепил, а в минуты отдохновения играл на свирели, чтобы полнее отключаться от забот.
