Товарищ чего-то говорит ему на ухо. Миша проходит в кабинет председателя.
— А ты куда думаешь поступать? — Трубников снизу вверх разглядывает рослую Мишину фигуру, увенчанную круглой как шар головой.
— В этот… в институт, — запнулся Миша.
— Ишь ты!.. А я думал, ты к кузнечному делу присох. Ширяев стар, болен, мы рассчитывали, ты его место займешь.
Миша захлопал пшеничными ресницами, в глазах его мелькнуло что-то жалкое, но он промолчал.
— Вон как тебя разагитировали! — удивлен Трубников. — Скажи я тебе неделю назад — до потолка бы подпрыгнул! Значит, профессия кузнеца тебя не устраивает. В каком же чине-звании хочешь послужить народу? Миша молчит.
— Так куда же ты поступаешь?
— …В парно… графический! — выпаливает Миша Трубников глядит на него с интересом.
— Пиши заявление… Пиши… Прошу отпустить меня на учебу и так далее… — Он протягивает Мише листок бумаги.
Миша берет из пластмассового стаканчика перо и, подперев языком толстую щеку, пишет заявление.
— Молот ты вроде ловчее держишь, — замечает Трубников. — Готово?.. Так вот, если в райкоме комсомола спросят, почему тебя не отпустили, покажи им свою писанину. А насчет кузницы — все в силе!
На месте обескураженного Миши появляется Нюра Озеркова.
— От кого-кого, а от тебя не ожидал, — с искренним огорчением говорит Трубников…
В приемной Миша показывает свое заявление товарищам. Те смотрят и разражаются громким хохотом.
— Силен Мишка! Вот это выбрал специальность!
— Да объясните, черти!
— В полиграфический надо было, дубина!
Миша выходит из правления не один — его конфуз отбил охоту к продолжению образования еще у нескольких ребят…
— …Другим-то справки дали! — сухо блестя глазами, укоряет председателя Нюра.
— Борька на архитектуре, сама знаешь, помешанный, а Танька сызмальства всем деревенским кошкам клистиры ставила и лучше иной знахарки людей травами лечила. Тут страсть души. У Веры редкий голос, а Маша на агронома пошла значит, не к нам, так в другую деревню вернется. А у тебя какая страсть, какой талант? Лишь бы в город сбежать! Сама же говорила: не выйдет в иняз, так хоть в аптекарский.
— Я что, не могу себе судьбу выбирать?
— Нет.
— Это почему же?
— Потому что соплячка, потому что сама не знаешь, чего хочешь. Вот когда Ваську защищала, ты знала, чего хотела, а сейчас просто с жиру бесишься, легкой жизни захотелось!
— А может, вы мне сейчас всю судьбу ломаете?
— Нет. — Трубников улыбнулся. — Ломать-то нечего. Послушай меня серьезно. Если я тебя отпущу, значит, я как бы признаю, что любая, самая шальная, случайная жизнь в городе будет лучше, чем наша жизнь. Я не могу с этим согласиться. Иначе зачем я сам небо копчу? Нет, всем, что во мне есть, я убежден, что ты можешь быть счастливой и будешь счастливой здесь!
На лице Нюры — смешанное выражение обиды, удивления и какой-то стыдливой нежности. Видимо, еще никто не говорил с ней так. Закусив губы, с глазами, полными слез, она выбегает из кабинета.
— Следующий! — кричит Трубников, усмехаясь про себя.
Никого. Он подходит к двери, открывает ее.
В приемной пусто.
Вечер. В доме Трубниковых.
— Присядем на дорогу, — говорит Надежда Петровна Борьке, опускаясь на краешек лавки.
Мужчины — Трубников, Кочетков и одетый по-дорожному Борька — молча садятся на лавку.
Надежда Петровна со вздохом встает и идет к двери.
У крыльца уже ждет колхозный вездеход, где сидят три девушки — будущие студентки — и неизменный Алешка Трубников.
— Скорее, Борис, опаздываем! — кричит ему Вера Звонарева.
Борис кладет в «газик» чемодан и возвращается к матери. Они обнимаются крепко-крепко. Надежда Петровна изо всех сил сдерживает слезы.
— Пиши! — просит она.
— Ну, счастливо, Борис, — нарочито суховато говорит Трубников. — Веди себя не кое-как!.. — Он протягивает пасынку руку.
— До свидания, — говорит Борис и неожиданно для самого себя добавляет: — отец…
Они поцеловались. Борис пожал руку Кочеткову.
— Какие существуют ордера колонн? — с улыбкой спросил Кочетков.
Борис засмеялся и побежал к машине.
«Газик» рванул с места и вскоре исчез вдали…
Обком партии. Идет совещание, посвященное итогам сельскохозяйственного года. Кроме первого секретаря Чернова в кабинете находятся Калоев, заведующий отделом культуры обкома, Клягин и другие партийные работники.
— Все сроки вышли, — говорит Чернов. — Область должна рапортовать о хлебосдаче… А чем мы можем похвалиться? Как ни округляй, картина тусклая… — он ворошит какие-то бумажки на столе. — Скажи, товарищ Клягин, неужели ты все добрал?
Клягин разводит руками.
— Все, товарищ Чернов, и еще немножко… — Он потупил голову.
— Чепуха! — раздается резкий голос Калоева. — Есть в районе хлеб!
Чернов удивленно повернулся к нему, Клягин поднял голову, моргает глазами.
— Нам точно известно, что колхоз «Труд» утаил зерно, — отчетливо говорит Калоев. — Не верите — в закромах поищите!
— Так это на трудодни оставлено, — тихо говорит Клягин.
— Раз такое положение в области, надо предложить Трубникову сдать зерно, — решительно заявляет Калоев.
— Как в других колхозах, — поддакнул заведующий отделом культуры.
