– Может быть, остановим? – спросил Джума; гортанные интонации в голосе его усилились.
– Пару минут отдохну и продолжим, – отрезал Мальгин, пытаясь выковырнуть из головы застрявшего «жука».
Гиппократ и Пирогов перебросились между собой какими-то репликами, но скорость их разговора лежала далеко за пределами человеческих реакций.
– «Черные клады» – это преобразованные нейронные ансамбли, – сказал Пирогов уже в нормальном темпе. – Чистый стаз криптогнозы в сферу сознания невозможен, только эмиссионный перевод в глубокую память. Вызов информации оттуда будет зависеть лишь от волевых возможностей перципиента.
Мальгин смотрел на изображение своего мозга, пульсирующее огнями, и считал черные и алые зерна – их набралось около двух десятков, а было прощупано лишь одно из них.
– Не буди лихо, пока оно тихо, – пробормотал хирург.
– Что? – просочился вопрос Зарембы. – Что ты сказал?
– Поехали дальше.
И опять сквозь голову с шумом «полился поток воды», несший внутри себя «пузыри» странных ощущений.
Повторилась метаморфоза со зрением, чувства смешались, контролировать операцию снова стало невозможно, приходилось опираться лишь на рекомендации Пирогова и реплики хирургов. Молчал только Железовский, контролирующий совпадение хода операции с рассчитанной им моделью. А потом голову пронзила такая боль, что Мальгин едва не закричал, с трудом удержав готовый сорваться с языка приказ прекратить операцию.
Пирогов и Гиппократ, правда, уловили его желание, но Клим успел послать им яростное «вперед»!
Перед глазами появился отец, покачал головой, что-то говоря, но что именно – Мальгин не расслышал. Отца сменила мама, укоризненно грозя ему пальцем. И ее голоса Клим не услышал, в ушах стоял стоголосый стон пси-реки, рвущейся сквозь плотину мозга… Мелькнул в стороне Таланов, бежал навстречу Заремба – руки в карманах, Джума держал на руках плачущую Карой и отворачивал лицо, но все равно видно, что лицо у него измученное и несчастное. Что-то кричал Ромашин, сидя верхом на глыбе «черного человека», Майкл Лондон – наполовину тигр, наполовину человек – готовился к прыжку, и во все небо улыбался загадочно, с превосходством в глазах, Даниил Шаламов…
Очнулся Мальгин от наступившей звонкой тишины и ощущения безмерной пустоты в голове.
– Нейровегетативная стабилизация, – прошелестел чей-то бесплотный голос (Гиппократа? Пирогова?). – Двигательный покой. Нарушений в программе нет. Мнемозапас девяносто девять.
– Как ты себя чувствуешь? – сквозь толщу безразличия прорывался возглас Джумы.
«Нормально, – мысленно ответил Мальгин. – Долго еще?»
– Вскрыли половину. – Это уже Заремба. – Кое-что не удалось перенести чисто, отсюда болевые нейронаводки, анестезия справляется не сразу. Потерпишь?
– Можем остановить вообще, – предложил Джума.
«Нет, – отрезал Мальгин. – Не останавливайтесь, что бы ни случилось. Дальше самого себя я не убегу, а с моими реакциями аппаратура справится, она даже шизофреников выдерживает».
В третий раз невидимый, но отчетливо слышимый водный поток хлынул сквозь мозг, растворяя в себе мысли, путая чувства, заполняя огромный объем головы пеной неизведанных эмоций и не переводимых на человеческий язык понятий… А затем Мальгин, оставаясь в сознании, с отчетливым всплеском нырнул в серый омут глухоты и полного отсутствия каких-либо чувств. Вереницей стали проплывать мимо (слева? справа? внизу? вверху?) бесплотные призраки не виданных прежде фигур, но определить их форму Клим не мог, просто не знал, что эти многомерные фигуры – не плод его воображения, а отраженные подсознанием информационные блоки и цепи.
Ощущение «погружения в омут» не пропадало, хирурга засасывало куда-то глубоко «вниз», в преисподнюю, ощущаемую как вязкий колышущийся мрак. Что-то черное, огромное, без рук и ног, ворочалось там и открывало пасть, собираясь поглотить человека целиком. Однако ужаса Клим не чувствовал. Затопленный безразличием ко всему, в том числе и к себе, он просто ждал, чем все кончится.
Лишь однажды извне прорвались какие-то далекие раздражающие вопли, звонки, ужасный болезненный шум, и тут же все стихло. Кругом царили тишина и покой да наплывала, становясь гуще, серая вязкая жижа, сквозь которую просматривалось мрачное черное дно этого мира.
«Тону», – выплыла откуда-то вялая мысль, написанная белым дымом на сером фоне. Дым свернулся в струйку и растворился в мутной серости. Второе слово было уже полупрозрачным, Мальгин с трудом разобрал его: Купава… Третье было совсем прозрачным – не имя и не название предмета или явления, странное слово, ласковое, хрупкое… но удержать его в сознании Клим уже не смог…
И вдруг снова где-то далеко-далеко, на краю света, приоткрылась дверца в иной мир, раздались дивные, волшебные, чарующие звуки, потрясающе чистые и прекрасные, всколыхнувшие серую муть и вонзившиеся в сердце сладкой томящей болью…
