С камелька сняли чайник. Часть воды пошла на чай, остаток разбавили и вымыли руки. Хорошо вымыли. Раз снебрежничаешь, два — и, глядишь, вошки заведутся, потом чесотка, фурункулы пойдут. Нам, капитанам, это ни к чему.
Семен Петрович запустил двигатель. Сразу завелся, без раздумий. Танкисты люди серьезные, у танкистов не забалуешь.
Звук разлетелся по деревне, Откуда-то из-за сугроба показалась морда дворняжки Шарика, считавшегося лайкой. Услышав знакомое тарахтение, пёс примчался к ангару, виляя хвостом как винтом ледокола.
— Ну, Погода, давай экскурсию, с ветерком?
— Давай танкист. Но без ветерка.
Морозец сейчас легкий, минус пять. Но если ехать с ветерком, хотя бы тридцать километров в час, а для «Бурана» это семечки, выстудит быстро.
Одет я был по-январски, но жесткость погоды есть аргумент неоспоримый: к температуре в градусах добавляется удвоенная скорость ветра в метрах в секунду.
Не хочу.
— Не бойся, не замерзнем, — сказал Семен Петрович.
И мы поехали.
Вторым номером ехать не очень ловко, зато весь поток воздуха брал на себя Семён Петрович. Всё ж облегчение. Выехали за деревню, там поле — и помчались на норд-норд-ост. Снегоход — это особый жанр передвижения. Русская тройка? Нет, быстрее. Бубенчиков, жаль, нет. А то совсем весело бы стало. Бубенчики, цыгане, гитары, и над полями чтобы неслись песни. «Мы красные кавалеристы, и про нас…»
И непременно шампанское.
Проехали три версты. Четыре. Шесть. Я уже стал волноваться, но тут танковый капитан замедлил ход.
Впереди было каменное двухэтажное здание. Старое, полуразвалившееся. Окна заколочены крест-накрест, кое-где доски оторваны. Стекла, однако ж, целы.
Корзунов описал дугу, остановился.
— Памятник архитектуры девятнадцатого века. Барский дом Тургеневых. Один из.
— Того самого, Ивана Сергеевича?
— Его матушкии, которую он в «Муму» вывел. Хотели музей-усадьбу сделать, но всё недосуг было. Да и самого писателя здесь не видели. У Тургеневых много усадеб по России разбросано, за матушкой пять тысяч душ было — это, считай, целый район по нашим временам. Эта усадьба по завещанию отошла к воспитаннице Вареньке, то есть незаконной дочери барыни.
— И Чичиковка в придачу?
— Нет, Чичиковка сама по себе. А тут была деревенька Лушкино. Небольшая, на шестьдесят, что ли, душ. Но тоже оказалась в «Маяке». Потом, после Чернобыля здесь нехорошие дожди прошли, жителям гробовые платили, а после, как советская власть кончилась, кончился «Маяк», кончилось и Лушкино. У нас хоть кто-то живёт, а здесь запустение полное.
Мы объехали барский дом вокруг, и легли на обратный курс.
Почти не замёрз, правду сказал танковый капитан.
Обряд
Анна Семёновна Полибей, восьмидесяти четырех лет от роду, скончалась тихо и спокойно, как угасает последний луч зимнего солнца за чертой опустевшего горизонта. Утром, едва занялся рассвет, она, по обыкновению своему, покормила кур, бросив им горсть зерна, которое те принялись клевать с той неторопливой жадностью, какая свойственна всему живому даже и зимой. Зима зимой, а еда по расписанию, так говорят на селе.
Потом вернулась в избу, отперла старый, почерневший от времени сундук, что стоял в углу под портретом Гагарина, и достала оттуда всё необходимое: чистую сорочку, саван, свечи, — разложила это на столе с тем же спокойствием, с каким раскладывала бы праздничное угощение для дорогих гостей. Затем подошла к кровати, легла, сложив руки на груди, и закрыла глаза — навсегда.
Нашла её соседка, Рубакина, женщина умная, рассудительная, но не лишенная сердечности, которую Анна Семеновна накануне предупредила с той странной уверенностью, какая бывает лишь у старых людей, чувствующих приближение последнего часа:
— Завтра, Иришка, я умру. Не ходи ко мне с утра, дай полежать. А к полудню загляни — тогда и схоронишь.
Дело, конечно, не сказать чтобы обыденное, но и исключительным его назвать нельзя. Бывает так, что старики, словно деревья перед бурей, склоняются под незримым дыханием смерти и безропотно отдают ей свою жизнь. Что тут поделаешь? Износился организм, отжил своё, как старый сапог или выцветшая рубаха. Баста — как говорят иные. Конечная станция — Вылезайка.
Для меня весть о кончине Анны Семеновны не стала неожиданностью, но что я, в сущности, мог поделать? Повернуть стрелки её жизни вспять, вернуть годы молодости, когда щеки её были румяны, а походка легка? Не в моей это власти. Дать ей валидолу, как делаем мы порой, когда сердце сжимается от тоски или страха? Да разве поможет валидол против вечности?
Семён Петрович, как глава поселения, составил бумагу, в коей значилось, что десятого января сего года от естественных причин скончалась Анна Семёновна Полибей, что удостоверяется подписями свидетелей.
Свидетелями же были те, кто обмыл её тело и уложил в гроб.
