Изумительной храбрости генерал, прославленный российский полководец и народный кумир МИХАИЛ ДМИТРИЕВИЧ СКОБЕЛЕВ погиб не на поле боя, а бесславно умер на ложе продажной любви. «Второй Суворов», как звали его русские солдаты, и «враг Германии», как звал его кайзер Вильгельм Второй, рано утром откушал в ресторане сада «Эрмитаж» со своим адъютантом Баранком, и тот запомнил последние слова генерала: «А помнишь, Алексей Никитич, как на похоронах в Геок-Тепе поп сказал, что „слава человеческая, как дым преходящий“. Подгулял поп, а хорошо сказал…» Потом Скобелев посетил в Москве известного славянофила Ивана Сергеевича Аксакова, главного редактора журнала «Русь», и оставался у него до 11 часов вечера. А перед уходом передал тому связку каких-то бумаг и документов (план войны с немцами?) и попросил сохранить их для него. «Боюсь, что у меня их украдут. С некоторых пор я стал очень подозрительным. Пожалуй, моя песенка спета. Я всюду вижу грозу». И эти слова стали последними, услышанными Аксаковым от героя Шипки и Плевны. От него молодой и холостой генерал поехал в гостиницу «Англетер», что на углу Петровки и Столешникова переулка, чтобы «в роскошно омеблированных нумерах снять потрясение». Там он и «нашёл забвение в грубом чувственном кутеже» в компании немки Ванды (Шарлотты Альтенроз), красивой кокотки, известной тогда всей кутящей Москве. В три часа ночи «неряшливо одетая, испуганная и зарёванная» Ванда прибежала к дворнику и сказала, что у неё в номере скоропостижно умер офицер. Покойник был сразу же узнан, хотя и был без одежды, и переправлен в гостиницу «Дрезден», где он остановился по приезде в Москву. Образованный генерал, ветеран Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и Каспийского похода, где он, «белый генерал», неизменно появлялся на белоснежном жеребце и в белом кителе, заботливый отец солдат и рыцарски храбрый воин, которого не брали вражеские пули, Скобелев неожиданно стал жертвой неизвестной смертельной болезни. Правда, хозяин «Эрмитажа» был иного мнения: «Они изрядно тогда выпили, вот сердце и не выдержало». Скобелев шёл навстречу смерти с открытыми глазами. И она приняла его бесстыжая… Слава девицы Ванды после его смерти возросла неимоверно. На людях на неё указывали пальцем: «Смотрите, это вон та, которая…» Один англичанин приехал в Москву с единственной целью увидеть виновницу и свидетельницу смерти Скобелева. Легко добившись свидания с ней, он молча вошёл в её будуар, остановился возле ложа, на котором возлежала жрица любви, несколько минут молча смотрел на её обнажённое тело и, положив на стол деньги и не проронив ни слова, удалился. Удивлённая Ванда стала было его удерживать. «Не надо, — отрезал англичанин. — Я пришёл только посмотреть на могилу великого полководца».
Композитор и адъюнкт-профессор химии АЛЕКСАНДР ПОРФИРЬЕВИЧ БОРОДИН весело отмечал широкую масленицу 1887 года, отмечал с коллегами, в складчину, на костюмированном балу в Медико-хирургической академии в Петербурге. Он много танцевал и смеялся, плотно ужинал, пел хором, кому-то подражал. Только что протанцевав тур вальса с юной девой в украинском народном костюме, он увидел входившего в аудиторию учёного секретаря Академии Пашутина, который был во фраке. «Ай-яй-яй, почему это мы такие парадные?» — поприветствовал он профессора. Сам Бородин был одет мужиком — в красную шерстяную русскую рубаху, синие шаровары и высокие мужицкие смазные сапоги. «Я только что с обеда», — развёл руками Виктор Васильевич. «Фрак вам идёт, не оправдывайтесь, — заступилась за Пашутина подошедшая их общая знакомая Мария Васильевна Доброславина. — Да он и всем к лицу. Для мужчин не знаю лучшей одежды: и строго, и празднично». — «Ага, значит, мой костюм вам не по душе? — со своей обычной шутливой галантностью обратился к ней Бородин. — Что ж, милая кума, если вы так любите фрак, отныне я всегда буду приходить к вам во фраке. — Последние слова он произносил, растягивая их и как бы закоснелым языком. — Чтобы уже наверняка и всегда вам нрав…» И, внезапно запнувшись на полуслове, автор оперы «Князь Игорь» и Богатырской симфонии рухнул во весь свой богатырский рост на пол. Пашутин стоял рядом, но не успел подхватить его. И умер Бородин в аудитории Сущинского, владении фармацевтов, рядом со своей казённой квартирой, среди бального веселья, среди ряженых в маскарадных костюмах, которые, хохоча, продолжали кадриль и не сразу остановили тапёра. Любимец богов при жизни, он и умер счастливой, мгновенной смертью. Это был разрыв сердца. «Словно страшное вражеское ядро ударило в него и смело из рядов живых».