В 7.30 утра 31 октября 1984 года премьер-министр Индии ИНДИРА ГАНДИ позавтракала у себя в рабочем кабинете, и позавтракала, надо сказать, впопыхах — она опаздывала на телеинтервью с Питером Устиновым для БиБиСи. Завтрак был неизменным уже много лет: одно яйцо всмятку, два гренка с маслом и чашка молока с ложкой кофе в нём без сахара. После завтрака она отдала себя в руки косметолога и гримёра и спросила одну из них: «Ну, как я выгляжу, Канта Пант?» Она была очень щепетильна всего, что касалось её внешнего вида. «Мадам, сегодня вы выглядите просто великолепно», — ответила та. «Останьтесь со мной выпить чашечку чаю», — предложила Индира. Несколькими минутами позже она вышла из своего бунгало и с группой советников направилась к лужайке, где команда Питера Устинова уже расставила свои камеры. На ней было сари персикового цвета с тёмной (траурной?) каймой. Но не было бронежилета. Шеф полиции Нараин Сингх раскрыл над ней чёрный (траурный?) зонт от солнца. Агенты службы безопасности, ветеран Бент Сингх, и молодой полицейский Сатвант Сингх, отсалютовали ей, и она ответила им доброй улыбкой. До лужайки оставалось несколько шагов, когда Бент Сингх неожиданно выхватил из-под мундира служебный револьвер и направил его на Индиру. «Что это тебе взбрело в голову?..» — спросила она, и это были её последние слова. Весь барабан револьвера Бент Сингх разрядил в неё в упор. Индира успела лишь поднять правую руку, чтобы защитить хотя бы лицо. «А ты собираешься стрелять?» — тем временем кричал Бент Сингх на своего молодого подчинённого. И тогда Сатвант Сингх разрядил весь рожок своего карабина (25 патронов) в первую женщину — премьер-министра Индии, «единственного мужчину в её правительстве», как называли её за глаза. На всё ушло менее трёх секунд. Когда-то Индира Ганди сказала: «Когда я умру, каждая капля моей крови закалит и укрепит Индию».
ИВАН ИВАНОВИЧ ШИШКИН, «верстовой столб российской живописи» и «певец русского леса», буквально накануне своей смерти сказал свояченице: «Знаешь, как бы я хотел умереть, сестрица? Моментально, сразу». Так оно и случилось. Рано утром 20 марта 1898 года, по завершении полотна «Корабельная роща» (его приобрёл император Николай Второй), он прошёл в свою петербургскую мастерскую, сел на стул перед мольбертом и начал набрасывать углем новую картину «Краснолесье». Рядом примостился с этюдом его ученик, алтаец Гуркин. Держа в руке эскиз, Иван Иванович закончил нижнюю часть полотна, передвинул стул, потом неожиданно зевнул, выронил из рук рисунок и вдруг стал падать. Гуркин бросился было к нему, но подхватил уже бездыханное тело. За два года до этого газета «Новое время» опубликовала сообщение о смерти Шишкина, которое перепечатали все российские издания. «Кому желают смерти, того не достанут черти», — сказал тогда художник редактору «Нового времени» Алексею Суворину после крупного с ним разговора.
Вот и генерал ШАРЛЬ де ГОЛЛЬ… В понедельник, 9 ноября 1970 года, бывший президент Франции, как обычно, ближе к вечеру, спустился в свой рабочий кабинет в поместье Коломбэ, где он, уже свободный человек, пребывал в тумане добровольного забвения. В неизменном чёрном костюме и тёмном галстуке, он с головой погрузился в работу над своими «Мемуарами надежды». Затем, в ожидании семичасовых новостей, пересел в кресло за карточным столиком и разложил пасьянс. «Македонская фаланга» сошлась. «Просто прекрасно! Лучше не бывает!..» Вдруг карты выпали у него из рук, и он, приподнявшись, судорожно схватился за грудь и испустил хриплый крик: «О, как больно! Там, в спине…» Генерал потерял сознание и повалился, оседая на бок. Колени его подогнулись, рука беспомощно ухватилась за кресло, очки упали на пол. Мадам де Голль, бросив рукоделие, всё же не успела подхватить мужа. Наступила гробовая тишина. Даже подоспевшему молодому врачу Ги Лашени симптомы были очевидны — разрыв аорты, смерть в таких случаях наступает в какие-то 30 минут. Кюре Жожей прерывающимся голосом произнёс слова последнего причастия: «Сын мой Шарль, этим святым миропомазанием Господь отпускает вам все грехи, которые вы совершили. Аминь».
В новогоднюю ночь 1909 года на петербургской квартире вице-адмирала ЗИНОВИЯ ПЕТРОВИЧА РОЖЕСТВЕНСКОГО шла большая игра в карты. Бывший командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой (38 вымпелов), разбитый наголову японским адмиралом Того в Цусимском сражении, метал банк, смело понтировал и срывал куш за кушем. Боже мой, какая была игра! Вернувшемуся из японского плена, преданному суду, но оправданному флотоводцу истинно по-адмиральски везло, и он весело напевал себе под нос слова сумасшедшего мельника из оперы «Русалка»: «Я — здешний ворон…» Но, увы, счастье недолговечно. Вдруг карты выпали из рук банкомёта, он задёргался, посинел, и, свалившись со стула, генерал-адъютант царской свиты умер в одночасье от паралича сердца. Его похороны «сопровождались собачьим лаем вблизи редакции „Нового времени“ и панихидой в соборе святого Спиридона в Адмиралтействе».