Царица металась в жару. Меншиков сумел-таки вложить в её ослабевшие пальцы перо и зачитать приговор заговорщикам против него. «Ты злой человек, Александр, — услышал он. — Меня спросят… Там…» Актом милосердия завершала Екатерина своё правление, заменив смертную казнь заговорщикам на ссылку в Сибирь и на Соловки. В полдень боли стихли, но сознание начало стремительно гаснуть. Губы Екатерины, урождённой Катарины Рабе, дочери шведского полкового квартирмейстера и рижской мещанки, потом безродной прислужницы пробста Глюка из Мариенбурга, потом жены простого шведского драгуна Крузе, потом обозной солдатской проститутки, потом наложницы фельдмаршала Шереметева, а позже князя Меншикова, шептали что-то на её родном латгальском языке: «Ая жужу лача берни… Пекайнам и кайинам». Только первая статс-дама Эльза, урождённая Глюк, и понимала её слова: «Баю-бай, пушистые медвежата! Отец ушёл улей искать в лесу, мать по ягоды…» Конец Екатерины был тихий. Около девяти часов вечера государыня два раза вздохнула, и затем уже грудь её более не поднималась. Явился лейб-медик Лаврентий Блументрост, пощупал пульс и громко произнёс: «Всё кончено!» Екатерина, короткое царствование которой было беспрерывным праздником, умерла «с перегорелыми внутренностями, напившись сильных ликёров, и от невоздержанного и беспорядочного образа жизни».
После смерти Екатерины АЛЕКСАНДР ДАНИЛОВИЧ МЕНШИКОВ стал регентом при двенадцатилетнем императоре Петре Втором. Он обручил его со своей шестнадцатилетней дочерью Марией и стал фактически единовластно управлять Россией от имени малолетнего императора. Правда, до поры до времени: временщика погубило самовластие. Бывший блинник Алексашка, потом «новый Годунов», а ныне князь Российской и Римской империй, генералиссимус, кавалер ордена Андрея Первозванного и в то же время заведомый лихоимец и предполагаемый фальшивомонетчик, он был арестован и сослан сначала в своё имение в Раниенбурге, которое сам и заложил, а потом и в холодный Берёзов-городок, что в Тобольской губернии, в Сибири. Там Меншиков, впадая в глубокую задумчивость, разговаривал с покойным государем Петром Первым. «Иду к тебе, фатер», — шептал он, мысленно обращаясь к великому реформатору России. «Иду к тебе, фатер». Сказав напоследок детям: «Вы невинны, страждете за меня, но обстоятельства переменятся», — перестал совсем говорить, хранил глубокое молчание, отказался от пищи и только пил холодную воду из реки Сосьвы. И с мужеством долбил в вечной мерзлоте для себя могилу и вырубал гроб из кедровой колоды, куда велел положить себя в халате, туфлях и стёганой шёлковой шапочке. Его похоронили у церкви, которую он и срубил своими собственными руками.
«Как, по вашему мнению, я выгляжу?» — спросил английский драматург РИЧАРД БРИНСЛИ ШЕРИДАН навестившую его в болезни леди Бессборо, бывшую свою пассию. «Ваши глаза блестят по-прежнему», — отвечала та, сидя на сундуке, в котором Шеридан хранил свои рукописи. (Всё остальное имущество — мебель, ковры, столовое серебро, картины — было распродано за долги. Да и самого Шеридана шериф чуть не выволок из постели, чтобы отвести в долговую тюрьму, но за него вступились друзья.) «Так это потому, что они уже устремлены в вечность, — ответил даме сатирик и крепко стиснул её руку в своих ладонях. — Этим рукопожатием я подаю вам тайный знак: возможно, я приду к вам после смерти». — «Зачем это вам? — испуганно пролепетала леди Бессборо. — Вы и так преследовали меня всю свою жизнь, а теперь хотите продолжить преследование и за гробом». — «А затем, что я хочу заставить вас помнить обо мне, — ответил ей Шеридан. — Прощайте же, — прошептал он, погружаясь в предсмертное забытье. — Мои глаза останутся такими же блестящими, когда будут смотреть и в крышку гроба». В полдень, с боем часов на башне Сент-Джорджа в Лондоне, а это было воскресенье 7 июля 1816 года, блестящие глаза Шеридана смежило предсмертной истомой. «Прощайте», — прошептал он, погружаясь в вечный сон. Многие тогда вздохнули с облегчением: ядовитые сарказмы Шеридана, автора «Школы злословия», ранили страшнее всякой картечи.
