Шестая жена Генриха Восьмого КАТЕРИНА ПАРР, молодая, пригожая, умная и богатая вдова, прославилась своими словами, сказанными перед королевской свадьбой: «Я бы предпочла стать любовницей короля, нежели его женой». Но довольствовалась она не ролью жены, а сиделки при умирающем Генрихе. И он призвал её к смертному одру и сказал: «По божьей воле мы должны расстаться с вами, и я велю оказывать вам всё те же почести и знаки внимания, как если бы я по-прежнему был жив. Буде же вы возжелаете вновь выйти замуж, ваше содержание составит семь тысяч фунтов стерлингов в год до конца вашей жизни, а ещё ваши драгоценности и украшения». Катерина разрыдалась и не смогла выговорить ни слова, и Генрих попросил её покинуть спальню. В день его похорон великий адмирал, граф Томас Сеймур, всё ещё в траурном костюме, сделал ей предложение: «Минута эта решает нашу судьбу: вы моя супруга!» Понятно, что такой брак был совершенно несчастлив, и Катерина прожила с тираном мужем всего лишь шесть месяцев. Говорят, последними её словами, обращёнными к нему, были: «Даруйте свободу моему сердцу!» Королевский шут Джон Гейвод вызвал Сеймура на дуэль, а когда тот с презрением отказался от нее, с горячностью бросил ему в лицо: «Бог не простит злодею, виновному в смерти прекрасной и доброй королевы!» И действительно, Томас Сеймур вскоре умер на эшафоте, уличённый в измене против государства.
Всемирно известный советский разведчик, полковник РУДОЛЬФ ИВАНОВИЧ АБЕЛЬ, он же ВИЛЬЯМ ГЕНРИХОВИЧ ФИШЕР, которого обменяли на пилота американского шпионского самолёта «U-2» Фрэнсиса Гарри Пауэрса, умирал столь же мужественно, как и вёл себя после ареста в американских каторжных тюрьмах. И сказал незадолго до кончины: «Я вызвал смерть на дуэль и буду драться с ней до конца». Смерть, однако, дуэль выиграла.
Русская аристократка ЕЛЕНА ПЕТРОВНА БЛАВАТСКАЯ, великая оккультистка, основательница Теософического общества, умирала в чужой стране, в чужом чопорном доме № 19 на Avenue Road в Лондоне, где она разместила Ложу Блаватской. У неё нашли инфлюэнцу, эпидемия которой свирепствовала в столице Англии. Огромная, неповоротливая, оплывшая старуха лежала в шелках на модной, но чужой кровати, как на ладье, вплывающей с ней в холодные мёртвые воды Стикса. В три часа пополуночи 8 мая 1891 года она внезапно открыла глаза и позвала свою преданную ученицу: «Изабел, Изабел, храните, не порвите связь, не дайте, чтобы моё последнее воплощение провалилось…» Ей, казалось, полегчало, и её на время оставили одну. Лёжа, прикинула она на глаз расстояние до письменного стола: «Нет, не дойти, конечно…» Резкая боль в боку заставила её по-бабьи охнуть и тяжело повернуться на спину. И всё же она умудрилась подняться (откуда только силы взялись!), торопясь и забыв от волнения надеть халат, мелкими, торопливыми шажками дошла до стола и упала в бархатное кресло рядом. «Давно на моём столе не убирали», — сиплым, прокуренным голосом сказала она самой себе. Взяла бумагу, ручку и написала: «Моя жертва не напрасна, и цель достигнута…» Блаватская умерла за рабочим столом, за которым работала даже тогда, когда должна была лежать в постели или в могиле, умерла на своём посту, как истинный воин духа. Тело её было сожжено, а пепел разделён на три части: первая часть хранится в Адьяре, под Мадрасом, другая — в Нью-Йорке, третья — в Лондоне.
«Ты думаешь, я вытерплю?» — спросил великий сын Норвегии, «восхитительный» ЭДВАРД ГРИГ, своего врача и близкого друга Клауса Хансена, который приготовился сделать ему укол. «Я буду осторожен, Вардо», — ответил Хансен. «Ну что ж, если это неизбежно…» — согласился композитор, который победил сердце Чайковского и которого называли «северным Шопеном». Когда доктор, уходя, пожал ему руку, недвижимый до этого Григ вдруг приподнялся в постели и сделал глубокий и почтительный поклон. Это не было случайным движением, он именно поклонился — в точности так же, как артисты раскланиваются перед публикой. Это было торжественно и трогательно. Ни фру Григ, ни её сестра не были полностью убеждены, что смерть уже наступила — так незаметен был переход к ней.
