«Слишком долго не мучай меня», — попросил палача великий испанский теолог МИГЕЛЬ СЕРВЕТ, когда тот взвёл его на костёр. Заплечных дел мастер привязал еретика, якобы отрицавшего существование Бога, к столбу железной цепью, раза четыре обмотал шею верёвкой, на голову надел позорный венец страданий из дубовых листьев, посыпанных серой, а на грудь навесил огромный том еретической книги «Восстановление христианства», за которую Сервет и был приговорён Кальвином «к смерти на костре при малом огне». Утро 27 октября 1553 года выдалось в Женеве ненастным, сеял мелкий дождь, как из сита, и костёр всё не разгорался, а ветер всё время отдувал от него пламя. «Да дайте же мне умереть, наконец! — слышали слова мученика люди из толпы, собравшиеся на Шампельском поле. — Сто дукатов отобрали у меня в тюрьме, неужели же не хватило их на дрова? Иисус, сын вечного Бога, сжалься надо мной». Чтобы сократить муки страдальца за веру, люди начали носить и бросать в огонь охапки сухого хвороста. Два часа длилась эта жуткая агония смерти.
И книги ДЖОРДАНО БРУНО сожгли вместе с их автором, «странствующим рыцарем истины». Этот «упорнейший еретик» поднялся на костёр на Кампо ди Фьоре в Риме со словами «Я умираю мучеником добровольно и знаю, что душа моя вознесётся вместе с дымом в рай». Правда, говорили, что его язык был перед казнью изуродован тисками. Именно поэтому, когда священник протянул ему распятие, он отверг его лишь взглядом и отвернулся. День казни — 17 февраля 1600 года случайно совпал с сильным землетрясением, вызванным извержением вулкана Везувий. Колебания почвы достигли и Рима. На Пьяцца Навона стояло большое стадо быков, которые, испугавшись подземного гула и тряски, порвали привязи и разбежались по улицам Рима, давя встречных. Вместе с Бруно тогда погибло несколько римлян.
БЕЗЫМЯННАЯ КОЛДУНЬЯ, измождённая, оборванная, стоящая на зажжённом для неё костре в предместье Парижа, презрительно сказала, ни к кому, собственно, не обращаясь: «Игра не стоит свеч».
«Sancta simplicitas» («Святая простота»), — сказал проповедник ЯН ГУС набожной старушке, подбросившей в огонь хворосту, чтобы костёр, на котором католики сжигали протестантского вождя чехов, «богоотступника, упорного еретика и слугу Антихриста», горел ярче. Его вывели на Соборную площадь в бумажной короне с рисунками чертей на ней и надписью на латыни: «Ессе Heresiarcha!» («Се — ересиарх!»). Когда же костёр разгорелся, великий праведник громко сказал несметной толпе: «Христе, Сыне Бога Живаго! Эту ужасную позорную смерть я терплю ради Евангелия и ради проповеди твоего слова! Потерплю покорно и со смирением!.. Помилуй мя грешного!» Пепел мученика был тщательно собран палачами и выброшен в Рейн, чтобы ничего не осталось от еретика.
Когда палачи на эшафоте гильотины сняли фрак с АДАМА ЛЮКСА, герцога Орлеанского, и хотели снять ещё и сапоги, он оттолкнул их, подошёл к роковой доске и сказал: «К чему напрасно терять время? Сапоги можно снять и с убитого».
А великий князь МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ РОМАНОВ, генерал-лейтенант, командовавший «Дикой дивизией» из кавказцев в Первой мировой войне, напротив, сам разулся перед казнью. Родной брат Николая Второго, вслед за ним отрекшийся от российского престола, он был похищен из пермской гостиницы «Королевские номера» группой вооружённых людей, вывезен за город и расстрелян якобы «при попытке к бегству». Перед расстрелом он снял свои генеральские сапоги и отдал их палачам со словами: «Пользуйтесь, ребята, всё-таки царские».
«Ну, давай, пошевеливайся, бездельник! — кричал на палача приговорённый к повешению в Канзасе некий КАРЛ ПАНЦРАМ. — Я бы мог уже повесить с добрый десяток людей, пока ты тут возишься со мной одним».
«Итак, в путь!» — скомандовал самому себе РЕЙНГОЛЬД ПАТКУЛЬ, шведский генерал на службе российской короны, когда его выводили из узилища на смертную казнь. Его, тайного советника и чрезвычайного посланника Петра Первого, арестовали саксонские министры в Дрездене и выдали королю Швеции Карлу Двенадцатому. А тот приговорил «перебежчика и переметчика к казни колесованием и четвертованием». На утренней заре чёрные дроги, окружённые сотней шведских драгун, привезли Паткуля к лобному месту на базарной площади польского городка Казимирж, в восьми милях от Познани. «Куда мне теперь?» — спросил он палача, поднявшись на эшафот с кольями и колёсами. «Ложись на землю», — был ответ палача. Паткуль щедро расплатился с ним деньгами и скомандовал ему: «Делай своё дело!» А потом попросил полкового пастора Лоренца Гагена: «Скажи моё последнее приветствие моей невесте, госпоже фон Ейнзидель», после чего разделся и лёг под топор. Палач был неопытен, рубил плохо, и после пятнадцати ударов изрубленный Паткуль взмолился: «Голову прочь!» Палач помедлил ещё, потом четырьмя ударами обезглавил Паткуля и положил тело на колесо.
