Трудно сказать, насколько искренней была в этот момент Сидни, однако ведь и правда многое из того, что она делала, вышло плохо, — а у кого бывает иначе? Такова природа семьи, но в семье Митфорд эта природа проявилась особенно драматично. В 1946-м Диана писала Нэнси, что видела «Дом Бернарды Альбы» Лорки, драму, где строгая мать управляет пятью дочерями, не отпуская их от себя: «В точности про Мулю и нас». Она шутила, но эта шутка — еще одна грань истины. Сидни действительно доминировала в семье. Дочери вырвались из-под ее власти, но ускользнуть от матери не могли. Тот образ, который сложился у Нэнси и Джессики, был правдой, но была права и Диана; доля истины была и в том, что каждая из сестер думала о других. Истолкования семейной драмы множились, и ни одно из них нельзя считать истиной в последней инстанции, хотя, если учесть характер девочек Мит-форд, — их способность к самоубеждению, — каждая, конечно, только себя считала правой. Они спорили до тех пор, пока из шести не осталась только одна, Дебора. Ее инстинктивная честность, несклонность усложнять и готовность принять сложности сестер, не искажая собственного здравого смысла и характера, обеспечили ей право на последнее слово. Впрочем, сама ее прямолинейность означала, что и это лишь одна из версий.
В 1959-м, когда Джессика встретилась в Лондоне с книгоиздателями и завершила оформление в собственность Инч-Кеннета (который она продаст через восемь лет), Сидни, по-прежнему зимовавшая в старых перестроенных конюшнях на Ратленд-гейт, обнаружила у себя симптомы болезни Паркинсона. Тем не менее она отважно вернулась на свой остров, где ей помогала супружеская пара Магилливри, подставила лицо соленым брызгам, как в юности учил ее отец. Ей было под восемьдесят, а дух оставался таким же неукротимым, как любимый ею шотландский ландшафт. Но через четыре года состояние Сидни сделалось критическим. В мае 1963-го вызвали дочерей. Величественный и грозный остров сыграл свою роль в ее последней болезни, как прежде в последней болезни Юнити: две сиделки ухаживали за Сидни, а врачу помешал вовремя прибыть разыгравшийся шторм. Возможно, ее это устраивало. «Так трудно умирать, — писала Дебора Джессике, — все равно что заново рождаться».
Умирание затянулось. Той же Джессике Нэнси писала: «Дважды казалось, что она отходит», и дважды Сидни возвращалась к жизни — она была крепкой. В привычном для ее отношений с матерью тоне Нэнси жаловалась, что Сидни бранит дочерей, «оттащивших ее от края могилы — и зачем?». «Но мы лишь дали ей попить, когда она просила, это же не значит вытащить из могилы!» И столь характерная для Нэнси смена интонации, внезапная нежность: «Как же она любит одежду, все красивое. Даже в этой ночи похвалила мой халат».
Сидни умерла 25 мая 1963 года. Одиннадцатью днями ранее она попрощалась с сидевшими вокруг нее дочерями и добавила: «Быть может, Том и Бобо — кто знает?» В тусклом свете Инч-Кеннета лица над ее последним ложем были прекрасны и неотличимы одно от другого — ее девочки Митфорд.
До конца жизни оставалась во Франции. После того как последний ее роман «Не говорите Альфреду» встретил в 1960 году неприветливый и довольно-таки несправедливый прием, она вернулась к исторической биографии и в 1966 году опубликовала посвященную Людовику XIV книгу «Король-Солнце». «По-моему, свет еще не видел такой читабельной книги!!!» — писала она Деборе. Изданная как подарочное издание, она хорошо раскупалась, и Нэнси стала богаче прежнего. В «Таймс» о ней отзывались как об одном из авторов, кто «повлиял на речь и манеры целого поколения». Поклонники были многочисленны и подчас неожиданны: Бертран Рассел (дальний родственник) неоднократно являлся на лондонские представления «Маленькой хижины»; Нэнси восхищался Бернард Монтгомери, фельдмаршал, виконт Аламейнский. «Полагаю, вы терпеть не можете Монти — а я его ЛЮБЛЮ», — писала она Ивлину Во. Смерть Ивлина в 1966-м лишила ее главного читателя — того, кто при всех собственных странностях истинно понимал, что более всего ценит в себе сама Нэнси.
В 1967-м Нэнси переехала с рю Месье в маленький дом в Версале. Ей нравилось жить возле дворца, и она лелеяла романтическую идею дикого сада, хотя сам по себе дом был малопривлекателен, и трудно понять, чем он ей приглянулся. Со своей атмосферой уединения и покоя он больше походил на последний приют тихой провинциальной вдовушки. Хотя карьера Нэнси была в тот момент на пике, она устала наконец от высшего света. Все еще энергичная и неумолимо элегантная, она подутратила радостный пыл, с каким осваивала Париж в двадцать лет. Многие друзья умерли — Ивлин Во, Марк Огилви-Грант, Виктор Кунард, бомонд ее славной зрелости. Гастон Палевски вернулся из Рима, но его отъезд, как Нэнси поняла еще в момент разлуки, навсегда изменил их отношения.
