И луч света в третий раз осветил лицо Колычева. Оно выражало сочувствие, – показалось смотрителю.
– Ну как, старина?
– Есть! Понял, ваше благородие.
– Колычев! Я только что тебе говорил!
– Виноват-с, будьте покойны, Егор Романыч. И сам, и всем закажу, чтоб – Егор Романыч, – и никаких.
Они, наконец, поднялись и через железный люк выбрались на залитую солнцем площадку. Здесь еще сильнее пахло бензином и керосином. Внизу широко раздвинулось море.
Колычев, гремя ключами, открыл стеклянную дверь фонаря.
– Пожалуйте, Егор Романыч. В нутре-то везде осмотрите, – степенно пригласил он.
Но осматривать было нечего. Лампа красовалась в очевидной исправности. Медные соединительные планки сияли ясным блеском. Линзы были безукоризненно протерты.
Для проформы смотритель дотронулся одним пальцем до прозрачного, как хрусталь, стекла:
– Протираете каждый день?
– Самолично, Егор Романыч.
– Конечно, замшей?
– Семнадцать лет, Егор Романыч, живем по маякам.
Смотритель помолчал, оглядываясь кругом:
– А запас замши у нас достаточен?
Колычев как-то потускнел, коротко ответил:
– Хватит.
Говорить еще – было не о чем.
Они молча спустились. Внизу осмотрели метеорологическую будку. Смотритель пообещал:
– Я тебя научу производить наблюдения.
Они зашли в ледник, потом направились в жилой флигель. Колычев ударом ноги открыл дверь.
Большая комната напоминала казарму. Задняя ее часть отделялась ситцевой занавеской, – там жила Лукерья с мужем. Несмотря на утро, все обитатели комнаты уже разбрелись куда-то. Было очень пусто и светло. Влетали и вылетали через раскрытые окна мухи. Две койки, стол, несколько табуреток совсем не заполняли пустоты.
Неприятно удивленный отсутствием тех, к кому он шел, смотритель остановился на пороге.
– А где же все? – спросил он, оглядывая комнату, вдруг показавшуюся ему враждебной.
Колычев развел руками:
– Жары-то каки, Егор Романыч. Поди из моря не вылезают. Да Лукерья, кажись, дома… Лукерья! Лукерья!..
Но Лукерья и без зова уже выходила из-за занавески. За ее юбку держалась девочка лет пяти.
– Ага, вот куда они запрятались! – Смотритель повеселел. Быстрыми, твердыми шагами он подходил через всю комнату к Лукерье.
– Здравствуй, Лукерья. Поглядеть, как вы живете, пришел.
– Здравствуйте, барин, здравствуйте, милости к нам просим, – нараспев заговорила и закланялась Лукерья. На ней был передник, и с последними словами она спрятала руки под передник.
– Эге, да у тебя дети?! – удивился смотритель, заметив таращившую на него глаза девочку. – Разве у тебя, Лукерья, дети?! – вторично удивился он, вдруг припоминая эту Лукерью освещенной светом костров и луны, поющей, а главное, пьяной.
– Да, вот, барин, послал бог, – засмеялась Лукерья, нисколько не смущаясь удивлением смотрителя. – У меня их даже двое, барин. Это вот младшенькая перед вашей милостью, а то есть еще старшенький.
– Ай-яй-яй, да где же это твой старшенький?
– Убег, барин, с раннего утра еще убег… Да поклонись, ты, глупая, барину-то. Он хороший, не укусит, – торкнула она девочку.
Смотритель поспешно замахал руками.
– Не надо, не надо, Лукерья. – Вот обучу ее грамоте, тогда и сама кланяться научится… Ты будешь у меня грамоте учиться? – протянул он руку к девочке – потрепать ту по щечке, но девочка испуганно юркнула за занавеску.
– Экая глупышка, – рассмеялся смотритель.
– Видите сами, барин, она у меня дура-дурой; такой, барин, и грамоты-то не осилить, – рассудительно сказала Лукерья, снова пряча руки под передник.
– А поешь ты, Лукерья, хорошо… песни русские, – совсем неожиданно говорит смотритель, и глаза его суживаются. – Постой, постой, – перебивает он самого себя, – так ты, Лукерья, говоришь, что твоя красавица грамоты не осилит?
– Да где же, молоденька еще. Вы уж, коли будет ваша милость на это…
Смотритель смеется.
– Ничего, ничего. Ты меня, Лукерья, еще не знаешь. Я учитель – хор-роший! А время у меня с излишком, Лукерья. Хватит время. Образуем твою дочку… А старшенький? который годок твоему старшенькому?
– Седьмой с весны пошел.
– Седьмой, говоришь. Видишь как хорошо. И его, Лукерья, обучу. Не даром ты, Лукерья, будешь жить на маяке со мною. Сын у тебя вырастет не какой-нибудь, а образованный. Уж ты на этот счет мне, пожалуйста, поверь… Сама-то ты грамотна, аль нет? – спросил он, оживляясь все больше и больше.
– Неграмотна и учиться не желаю, – бойко, со смехом отвечала Лукерья.
Смотритель изобразил на своем лице страшное возмущение:
– Как так не желаешь?! – шутливо закричал он. – Да и правов таких нет, чтоб тебе не учиться у меня. Ишь ты! Храбрячка какая подумаешь. Не желаю? Да я тебя заставлю… Кстати, – повернулся он к Колычеву, – вообще, кроме нее, есть на маяке неграмотные?
– Так точно, один, – ухмыльнувшись чему-то, отвечал Колычев.
– И прекрасно. Школу общую устрою… – Он повернулся к Лукерье. – У меня книжки есть. Буду тебе читать давать, и всем буду.
– Да уж бог с вашими книжками.
– Бог-то бог, да и сам не будь плох… Ну, показывайте, други, как вы тут живете…
