Мы бежим наперегонки, вздымая грязную воду, до железнодорожного моста. Под кровом линий Яманотэ и Тюо мы прислоняемся к бетонной стене и ждем, когда над нашими головами пройдет поезд. Поскольку поезда Яманотэ идут с интервалом минуты в три, набираться терпения нам незачем. Я целую Тэйдзи, держа его так крепко, что выжимаю из футболок капли воды. Он легонько прикасается кончиком своего носа к моему и улыбается. Я позволяю языку коснуться его зубов — корявых жемчужин, которые люблю. Когда поезд, направляющийся в Сибуя, грохочет у нас над головами, трепет пробегает от кончика носа до ямок под коленями. И снова тишина. Тэйдзи расстегивает лифчик и с мерцающей улыбкой выуживает его через рукав футболки. Фокус-покус. Его лоб задирает футболку, так что волосы трутся о мою кожу. Он целует мои соски напоенными дождем губами, а когда следующий поезд, набитый пригородными пассажирами, прокатывается у нас над головами, мы трахаемся. Грубая бетонная стена оставляет на спине белые и розовые линии и цепляется за кончики волос.
Недавно я пытала себя, становясь под железнодорожными мостами и исторгая дрожь, когда проходит поезд. Потом я пла́чу, потому что нет ни улыбки Тэйдзи, ни тела Тэйдзи и потому что я такая дура. Потом я рыдаю сильней, потому что мои всхлипывания отдаются эхом, возвращаясь ко мне и показывая, как я глупа. Плачу я и по Лили.
— Вообще нет хобби? — Огучи одаривает меня чуть ли не кричащим взглядом.
— Ни единого. Мне не нужно хобби. Однако это не делает меня убийцей.
Он растерянно откашливается и не говорит ничего. Они вместе встают и покидают комнату, обещая вернуться с подкреплением, чтобы добиться от меня какого-нибудь толка. Когда дверь за ними надежно запирается, я соскальзываю со стула на пол, заползаю в угол комнаты и сворачиваюсь клубочком у стены. А потом плачу по Лили.
Сачи в середине коробки с фотографиями, а Люси сверху. Я знаю свое место, и оно лучше, чем ее. Самое лучшее из всех. Я не считаю себя ревнивой, не в том смысле, чтобы думала, что Тэйдзи еще любил Сачи. Но отделаться от нее я не могла. Меня ужасал день, когда мои снимки сменит пласт новых, следующей личности или предмета. Я воображала себя уплывающей во тьму, в небытие, как Сачи. Гадала, что стало с ней, в чем смысл тех унылых вечеринок, где она выглядела все несчастнее и больнее. Я написала в голове массу историй и вскоре начала думать о ней как о человеке, которого знала всегда, даже как о сестре.
Повесть фотографий Тэйдзи такова. Жил-был молодой человек, порой приходивший в лапшичную ради дешевой трапезы, прежде чем отправиться в некий маленький театрик. Он так любил пьесы и танцы, что даже мысль провести вечер где-либо еще была для него невыносима. Он ходил туда всякий раз, когда мог наскрести на билет, на любые представления. Театр приводил его в умиление. При виде актеров или танцовщиц, ступающих в свет рампы с началом представления, его слезные протоки увлажнялись, а в носу начинало пощипывать. Лучше всех были белолицые танцовщики буто. Их жесты, агрессивные и эротичные, трогали его до глубины души, до дрожи в коленях. Мюзиклы он тоже любил — будь то танцевальные, на роликовых коньках или на льду, и чем счастливее была песня, тем горше он плакал. Он мог промочить насквозь три или четыре платка за вечер, глядя на впечатляющие песенные и танцевальные номера чисто женского шоу Такарадзука.
Когда Тэйдзи видел его в ресторане, плачущий человек был всегда на взводе, чуточку напряжен, как человек, убивающий время перед собеседованием или экзаменом. Он рассказывал Тэйдзи о представлении, которое собирается посмотреть, а порой, захлебываясь от рыданий, пересказывал вчерашнее театральное приключение.
Тэйдзи сделал несколько фотографий этого человека, но остался недоволен. Плачущий выглядел закостеневшим и заурядным, хоть и красноглазым. Он позволил Тэйдзи сделать снимки, но сказал: «Не нужны вам мои фотографии. Вам бы в театр сходить. В моей жизни нет ничего интересного. Я зритель. Со мной никогда ничего не случалось и не случится. Вот почему я хожу смотреть. Не потому, что мечтал быть актером, знаете ли. Эту ошибку совершают многие. Моя роль — быть зрителем, мой долг — делать это хорошо. Я хочу смотреть на исполнителей. Вам нечего фотографировать».
