– Вы так радуетесь удаче хозяина? – спросил он Франсуа.
– Да нет. Но когда господин барон Рауль де Вопарфон занят, я свободен!
– И пользуешься своей свободой?
– А то как же! – выпятил грудь Франсуа. – У каждого свои дела, и хотя я всего лишь камердинер, но умею с толком провести время.
– А вы, Шампань?
– И я, – ответил вновь прибывший, разглядывая рубиновую жидкость на свет, – надеюсь своего не упустить.
– Тогда за вашу любовь! – поднял тост Тибо. – Коль у каждого она есть.
– За вашу! – хором ответили оба лакея.
– О, за мою… – проговорил башмачник с выражением глубокой ненависти ко всему роду человеческому. – Я единственный, который никого не любит и которого никто не любит.
Оба взглянули на Тибо с некоторым удивлением.
– Вот так штука! – сказал Франсуа. – Выходит, то, что о вас болтают в наших краях, – правда?
– Обо мне?
– Да, о вас, – сказал Шампань.
– Значит, одно и то же говорят и люди де Мон-Гобера, и люди де Вопарфона?
Шампань кивком подтвердил его слова.
– И что же? – спросил Тибо. – Что говорят?
– Что вы оборотень, – сказал Франсуа.
Тибо расхохотался.
– Да как же! – воскликнул он. – Разве у меня есть хвост? Когти? Разве у меня волчья морда?
– Полно! – возразил Шампань. – Мы повторили то, что говорят другие; мы не сказали, что это действительно так.
– В любом случае, – шутливо продолжал Тибо, – согласитесь, что оборотни пьют славное вино.
– По правде сказать, да! – ответили оба лакея.
– За здоровье дьявола, который его посылает, господа!
Оба мужчины поставили стаканы на стол.
– Что такое? – спросил Тибо.
– Поищите кого-нибудь другого, чтобы выпить за его здоровье, – сказал Франсуа. – Только не со мной.
– И не со мной, – сказал Шампань.
– Будь по-вашему, – согласился Тибо, – я выпью все один.
И он действительно опорожнил все три стакана.
– Дружище Тибо, – сказал лакей барона, – пора расставаться.
– Как? Уже? – спросил башмачник.
– Хозяин меня ждет не дождется… Где письмо, Шампань?
– Вот оно.
– Итак, откланяемся и отправимся каждый по своим делам или к своим удовольствиям. И предоставим Тибо его делам и его удовольствиям.
Произнося эти слова, Франсуа подмигнул товарищу, который ответил ему тем же.
– Э, нет! – сказал Тибо. – Мы не расстанемся, не выпив на посошок.
– Но только не из этих стаканов, – произнес Франсуа, указывая на стаканы, из которых Тибо пил за здоровье врага рода человеческого.
– Вы так брезгливы! Позовите дьяка и велите сполоснуть их святой водой!
– Не нужно. Но чтобы не отказать другу в любезности, позовем слугу и велим ему принести другие стаканы.
– Выходит, эти, – произнес Тибо, начиная пьянеть, – годны только на то, чтобы выбросить их в окно? Иди к черту! – приказал он.
Стакан, отправленный по такому адресу, прочертил в воздухе светящийся след, который погас, как гаснет молния.
Расправившись с первым, Тибо принялся за второй.
Второй вспыхнул и погас точно так же, как первый.
За вторым последовал третий. Это сопровождалось сильным раскатом грома.
Тибо закрыл окно и уселся на место, ища в уме объяснение этому чуду: объяснение, которое ему предстояло дать сотоварищам.
Но они уже исчезли.
– Трусы! – пробормотал Тибо.
Он повернулся к столу за стаканом, чтобы выпить, но их больше не было.
– Ладно! – сказал он. – Большое дело! Буду пить прямо из бутылки, подумаешь!
Слово не разошлось с делом. Тибо доел ужин, запивая его прямо из бутылки. Это вовсе не способствовало восстановлению равновесия его рассудка, и так уже весьма расшатанного.
В девять часов Тибо кликнул хозяина, оплатил счет и вышел.
Он был в дурном расположении духа, и это касалось всего человечества.
Мысль, от которой он так хотел отделаться, не давала ему покоя.
Шло время, и Анелетта все больше удалялась от него.
Получалось, что у каждого был кто-то, кто его любил, будь то жена или любовница.
Для него этот день был днем гнева и отчаяния, для всех же остальных – днем радостным и счастливым.
Каждый – сеньор Рауль, Франсуа, Шампань, два презренных лакея – в этот час шел за светлой звездой счастья.
Один лишь он пробирался, спотыкаясь, в непроглядной ночи.
Итак, он определенно был проклят.
Но если он проклят, то для него существуют удовольствия прóклятых, и он имеет полное право, полагал башмачник, на эти удовольствия.
Прокручивая эти мысли в голове, громко богохульствуя, грозя небу кулаком, Тибо шел по лесной дороге, ведущей к хижине. До нее оставалось не более сотни шагов, когда он услышал позади конский топот.
– Ага! – воскликнул Тибо. – Вот и сеньор де Вопарфон направляется на свидание. Как бы я посмеялся, сударь Рауль, если бы сеньор де Мон-Гобер застукал вас! Это вам не мэтр Маглуар, и с рук бы все так просто не сошло: без полученных и нанесенных ударов шпагой не обошлось бы.
Поглощенный мыслями о том, что бы произошло, застань граф де Мон-Гобер барона де Вопарфона со своей женой, Тибо, шедший по середине дороги, возможно, недостаточно быстро посторонился, ибо всадник, увидев преградившую ему путь деревенщину, замахнулся плетью и прокричал:
– Посторонись, негодяй, если не хочешь, чтобы я растоптал тебя!
