– А про трех жен, – Морской все же продолжил объясняться, – нелепо прозвучало, да? У меня действительно было три брака, но, разумеется, не одновременно. И все счастливые. В каждом было что-то особенное и каждый завершился по обоюдному согласию сторон, без каких-либо эксцессов. С Ларочкиной мамой нас объединяла (и объединяет по сей день) крепкая дружба, со второй женой связывали бытовые обстоятельства, с третьей была… были…
– Вы не обязаны рассказывать, – тихонько подсказала Галина.
– Ну, в общем, много чего было, – быстро выкрутился Морской. – Я это все к тому, что Лариса, не подумав, выставила меня эдаким Дон Жуаном, но все совсем не так. Всем мил не будешь, но мне бы очень не хотелось, чтобы именно у такого волшебного человека, как ты, сложилось обо мне превратное мнение…
Про упомянутых дочерью «многочисленных подруг» Морской решил не вспоминать.
Столько преступлений против совести, как сегодня, Света не совершила, пожалуй, за всю свою предыдущую жизнь.
Во-первых, она отвела Вовку в садик. И даже не стала всматриваться в лица тамошних сотрудниц, чтобы понять, доложили уже в детсад об аресте Коли или нет. Попросту понадеялась, что воспитательница и няня, узнав что-то эдакое про отца, никогда не станут демонстрировать свое возмущение при ребенке.
Во-вторых, взвалила на Валентину Семеновну множество хлопот: навести справки о том, что и как можно передать Коле, разобраться, в какой очереди нужно стоять и когда ее занимать, узнать, на чье имя и кто должен писать жалобы о несправедливости ареста, и самое сложное – позвонить Свете на работу. То есть это Валентина Семеновна, бодро утверждавшая, что с тюремной очередью уже сроднилась и легко там во всем разберется, считала самым пугающим заданием – позвонить.
Идти до аптеки, в вестибюле которой располагался ближайший таксофон общего пользования, было довольно далеко, но Колину маму смущало другое. Мастерица на все руки и большой знаток любых бытовых дел, она при этом загадочным образом умудрялась категорически не ладить с современной техникой. Даже машин побаивалась, не говоря уже о телефонах. Снимая трубку, она с отчаянным видом решительно принималась кричать в динамик: «Девушка! Девушка!» Потом вспоминала, что телефонисток уже десять лет как отменили, а номер нужно набирать самостоятельно и, достав блокнотик, испуганно переводила взгляд с записей на диск таксофона. Когда нужно было набрать первый символ номера (а номера, как известно, всегда начинаются с букв), она не замечала буквенного ряда во внутренней окружности циферблата и не понимала, почему, намереваясь набрать букву «А» нужно тянуть диск за отверстие с цифрой «1». Когда дело доходило до цифр, глаз Валентины Семеновны уже привыкал к окружности из букв и сознание ни за что не хотело, имея в виду цифру «4», ставить палец в отверстие над буквой «Г». А очередь у телефона – два-три человека там стояли неизменно – уже бурлила и давала советы, приводя бедную женщину в еще большее смятение. Такое происходило всякий раз, когда Валентина Семеновна была вынуждена кому-то звонить, поэтому в семье предпочитали не обременять ее этим занятием. Но сейчас выхода не было. Не могла же Света (якобы тяжело захворавшая и лежащая дома в постели) сама идти к таксофону, чтобы сообщить на работу, что больна.
Третьим преступлением, соответственно, было то, что Света не пошла на службу, а вместо этого отправилась в районную поликлинику, чтобы взять листок нетрудоспособности. Как член профсоюза она могла рассчитывать на полностью оплачиваемый больничный.
– Должны же взносы в профсоюз хоть в чем-то быть полезными! – успокаивала себя Света. Те, кто в профсоюз не вступал, имели право взять больничный только на неделю и то с существенной потерей в выплатах. Впрочем, советских людей, не состоявших в профсоюзе, Света в последнее время не встречала. А жаль! И в регистратуре, и в коридоре у кабинета доктора стояли огромные очереди. Людей наверняка было бы меньше, когда б шатание по поликлиникам обходилось им в копеечку.
«Наверное, лучше было бы вызвать врача на дом, – подумала Света, прикидывая, сколько времени потратит сейчас на все эти бюрократические проволочки. – Впрочем, нет! Дома ждать еще дольше. Да и температуру выше 39 градусов изобразить я никак не смогу. А вот пошмыгать носом и покашлять – это всегда пожалуйста!» Она незаметно достала из кармана завернутую в платок четвертушку лука и глубоко вдохнула. Во взрослом возрасте Света никогда всерьез не болела, потому, что именно будет смотреть и спрашивать участковая врач, не знала, но надеялась, что сумеет разжалобить доброго доктора слезящимися глазами и наигранным кашлем.
