Еще один фактор сыграл роль в увеличении численности прекариата. Это то, что принято называть теневой, серой или невидимой экономикой. По ряду факторов можно предположить, что масштабы ее увеличились, хоть и недооцениваются официальной статистикой. Деиндустриализация сыграла тут свою роль, как и увеличение гибкости численности, поскольку переход от труда, сосредоточенного на крупных фабриках и в офисах, в иные сферы приводит к тому, что трудовые соглашения, скрепленные всего лишь рукопожатием, стало проще установить и труднее отследить. Изменяющийся характер социальных государств тоже имеет к этому отношение: происходящие перемены подрывают социальную солидарность и принципы, лежащие в основе прогрессивного прямого налога и социального страхования.
Но каковы бы ни были причины, теневая экономика именно то место, где обретается большая часть прекариата, подвергаясь эксплуатации и угнетению. Исследования, проведенные Фридрихом Шнайдером из Линцского университета (
Все это согласуется с официальными данными. За первые два года рецессии сокращение занятости по всей Европе всего в три раза превышало процентную норму. В Испании к 2010 году показатель официальной безработицы увеличился до 4,5 миллионов человек – намного выше того уровня, который, по прогнозам профсоюзов, должен был привести к мятежам. Но никаких мятежей не последовало. Некоторые приписали это традиционной терпимости безработных и семейным связям, позволяющим получать общественные пособия. Другие считали, что тут скорее дело в процветающей теневой экономике. По оценке профсоюза служащих налоговой инспекции Gestha, подпольная экономика составляла 23 процента ВВП, и ее доля увеличивалась, тогда как официальный ВВП стремительно сокращался.
Глобализирующаяся экономика открытого рынка, которой свойственны неформальные договоры, частичная и временная занятость, ориентированность на проекты и мириады личных услуг, несомненно способствует теневому труду. И это не преувеличение, это часть глобального рынка.
И наконец, самое показательное: расслоение, связанное с глобализацией трудового процесса, привело к снижению восходящей мобильности, а низкая восходящая мобильность – характерная черта прекариата. Как заметил Дэниел Коэн (Cohen, 2009: 19), говоря о французских рабочих, сегодня мало кто поднимается до уровня среднего менеджмента и «сейчас больше вероятность на всю жизнь застрять в самом низу шкалы заработной платы». В Великобритании социальная мобильность уменьшилась, что связывали с ростом неравенства. Как показало проведенное лейбористским правительством национальное социологическое панельное исследование равноправия (National Equality Panel) (см. также Wilkinson, Pickett, 2009), в 2010 году ребенку, рожденному в бедности, было труднее всего подняться по социальной лестнице по сравнению с любым другим периодом с начала 1950-х. Те, кто родился в 1970 году, имели меньше шансов повысить свой социальный статус, чем рожденные в 1958-м. И это лишь один из признаков того, что класс все еще имеет значение.
Но самое поразительное то, что в Соединенных Штатах, создавших себе прочный образ страны с неограниченными возможностями для восходящей мобильности, социальная мобильность давно уже снизилась. Межпоколенческая мобильность там низка даже по международным стандартам (Sawhill, Haskins, 2009). Для детей, рожденных в самых низких и самых высоких квантилях, больше вероятность остаться там, если сравнивать их с детьми в Великобритании, и намного больше, чем в Швеции или Дании. Когда неравенство достигает рекордных уровней, а социальная мобильность снижается, совершенно очевидно, что неолиберальная экономическая и социальная модель не справилась с поставленной задачей – обеспечить социальную мобильность на основании заслуг.
