— Если вы можете это сделать со знатной принцессой, поддерживаемой папой, тем более вы можете развести мадам Габриэль с простым дворянином. До тех пор все пока к лучшему.
— Кроме того, что муж все-таки муж, то есть опасен для жены.
— Присутствующий, может быть, но отсутствующий?
— Он воротится.
— Вы думаете, государь? А я не думаю.
— По какой причине?
— Ваше величество слишком рассержены, и этот несчастный знает, что если он явится, то погибнет.
— Он прячется! — вскричал король в порыве гасконской веселости. — Где это? Скажи.
— Как бы не так!.. — возразил женевьевец с комической серьезностью. — Чтобы я выдал его вашему мщению! Это вопрос тирана. Я обещал спасти жертву и спасу ее, хоть бы вы требовали моей головы.
Сказав эти слова с величием, он потряс огромной связкой ключей, висевшей у него на поясе.
— О брат Робер! Вы все тот же, — сказал король, смеясь и растрогавшись.
— Я забыл доложить вашему величеству, — перебил женевьевец, — что граф Овернский ожидает вашего соизволения с дамами и кавалерами…
— Граф Овернский? Что ему нужно от меня?.. — спросил король.
— Он скажет вам это, без сомнения, государь; вот он идет со своей компанией.
По знаку говорящего брата дамы, сопровождавшие графа Овернского, подошли; Богу известно, с какой радостью они достигли цели своих желаний.
Генрих был слишком счастлив, чтобы не быть любезным. Он ласково принял графа Овернского и приветствовал дам словами: «Какие любезные дамы!», что окончательно победило д’Антрага, уже очень расположенного к самому пылкому роялизму.
— Я имею честь представить вашему величеству мою мать, — сказал граф, указывая на Марию Туше.
Король знал эту знаменитую особу и поклонился, как человек, умеющий прощать.
— Мой отчим, граф д’Антраг, — продолжал молодой человек.
Отчим согнулся на две равные части.
— Мадемуазель д’Антраг, моя сестра, — докончил граф, взяв за руку Анриэтту, трепетавшую от внимательного взгляда короля.
— Прелестная особа, — прошептал Генрих, который как знаток осмотрел наряд и красоту молодой девушки.
Граф Овернский приблизился к королю с улыбкой.
— Ваше величество, узнаете ее? — спросил он.
— Нет, я никогда не видал столько прелестей.
Граф наклонился к Генриху и шепнул ему на ухо:
— Ваше величество, помните понтуазский паром и ту хорошенькую ножку, которая так долго нас занимала?
— Как не помнить? — вскричал король. — Но разве эта очаровательная ножка…
— В тот день, государь, мадемуазель д’Антраг возвращалась из Нормандии и имела честь встретиться в Понтуазе с вашим величеством.
— Вы мне этого не говорили, Оверн.
— Я еще не знал моей сестры.
Во время этого разговора, довольно странного, Анриэтта, потупив глаза, краснела, как земляника. Граф д’Антраг хорохорился, как павлин; Мария Туше с величественной важностью делала вид, будто ничего не слышит, чтобы не стесняться самой и не стеснять других.
Король, которого всегда приводили в упоение прекрасные глаза, вскричал:
— Вы хорошо сделали, д’Оверн, что не поскупились на ваши семейные сокровища, тем более что присутствие этих дам здесь опровергает слухи о Лиге, что очень не шло к именам д’Антраг и Туше.
Пришла очередь родителей покраснеть.
— Государь, — пролепетал д’Антраг, — ваше величество, можете ли подозревать нашу почтительную верность?
— Э! Э! — с улыбкой возразил король. — Во времена междоусобных войн кто может ручаться за себя?
— Государь, — торжественно отвечала Мария Туше, — католический король — король всех добрых французов, и мы совершили четыре лье верхом, чтобы объявить об этом вашему величеству.
— Вот это прекрасно! — весело вскричал Генрих. — Мне нравится этот ответ, он откровенен. Вчера я не годился даже быть брошенным испанцам; сегодня да здравствует король! Vive le roi! Вы правы; если бы мое отречение принесло мне только приветствие прекрасных дам, я радовался бы ему. Сегодня не то, что вчера, похороним вчера, потому что оно не нравилось моим прелестным подданным.
— Да здравствует король! — вскричал с восторгом д’Антраг.
— О, король одним словом завоевывает сердца, — сказала Мария Туше с жеманным видом, который возбудил бы ревность в Карле IX, а сейчас раздосадовал Анриэтту.
— Мадемуазель д’Антраг ничего не говорит, — заметил король.
— Я много думаю, государь, — отвечала молодая девушка с таким взглядом, в сравнении с которым взгляд ее матери был только блуждающим огоньком.
Король, которого все эти любовные стычки приводили в восторг, поблагодарил Анриэтту поклоном более чем вежливым.
— Мне кажется, что мы подвигаемся хорошо, — шепнул граф Овернский на ухо д’Антраг.
Брат Робер, который во время этой сцены все видел, не подавая вида, послал одного женевьевца доложить королю, что стол накрыт.
— Это правда, я забыл голод, — сказал Генрих с любезностью, — пойдемте, милостивые государыни; дорога, должно быть, возбудила в вас аппетит. Мы попробуем монастырского вина.
Антраги чуть не задохнулись от радости при этом приглашении. Гордость, скупость, разврат наполняли радостью все их поры; они воображали уже себя на троне.
