— Я вас понимаю! — вскричала она, выпрямляясь с дикой энергией. — Вы пришли исполнить приказания победителя. Вы пришли спросить у меня мою шпагу, арестовать меня; но скажите вашему господину, что я и при пытке останусь тем, кем должна быть принцесса моего имени. Ну, покажите мне дорогу. В Шатле или Бастилию едем мы? Я следую за вами.
— Ваше воображение заходит слишком далеко, — сказал Сен-Люк, — и вместо ареста я имею честь передать вам простое приглашение от имени его величества.
— Объяснитесь, — сказала герцогиня, несколько успокоенная словами такого знатного человека.
— Король приглашает вас на полдник в Лувр сегодня после вечерней службы.
— Что это за насмешка?
— Это вовсе не похоже на насмешку.
— Король, как вы его называете, и я смертельные враги и не можем полдничать вместе.
— Кажется, его величество не такого мнения, потому что вас ждут в Лувр, и его величество изволил сказать мне, что ему будет очень неприятно, если вы не приедете.
Сказав эти слова с совершенной вежливостью, Сен-Люк, делая вид, будто не замечает волнения герцогини, низко поклонился и ушел, между тем герцогиня как сумасшедшая бросилась к окну, растворила его настежь и, видя всеобщую суматоху, белые шарфы, слыша крики радости, упала в обморок на руки женщин и лакеев, единственных придворных, которые ее не бросили, потому что боялись потерять жалованье.
Между тем прибежал запыхавшись, с расстроенным видом молодой фаворит герцогини, Шатель, который упал к ногам своей августейшей повелительницы.
— Мой бедный Шатель, — сказала томная принцесса, — кончено!
— Увы, ваше высочество!
— Мы побеждены!..
— Нет, нам изменили.
— Кто?
— Граф де Бриссак.
— Негодяи! Но разве испанцы не сопротивлялись?
— Пост у ворот Сент-Оноре сдался, а ворота Сен-Мартенские и Сен-Дениские были отворены эшевенами.
— Но наши друзья, герцог Фериа…
— Проснувшись, он нашел в своей передней караул конногвардейцев Беарнца.
— Что сделалось с испанцами?
— Они были заперты роялистскими солдатами.
— Но народ? Но Лига?
— Народ подло бросил Лигу, он смеется, поет, кричит: да здравствует король! Не угодно ли прислушаться?
В самом деле вдали слышались громкие восклицания, смешивавшиеся с пушечными выстрелами.
— Дерутся! — вскричала герцогиня.
— Нет, это Бастилия сдается, и канонеры роялистские разряжают пушки.
— «Король, король, да здравствует король!» — кричали тысячи восторженных голосов под самыми окнами герцогини.
— Пусть отыщут ла Раме, — сказала герцогиня с мрачным видом.
— Ах, ваше высочество! — сказал молодой суконщик, потупив глаза. — Этот бедный дворянин…
— Ну?
— Вы его послали к Новым воротам.
— Это правда, предупредить Бриссака.
— Караул у Новых ворот был истреблен; испанцы, составлявшие его, убиты милиционерами и брошены в реку.
— А ла Раме?
— Если он не воротился, это значит, что он разделил их участь.
— Ах, это слишком, это слишком! Надо умереть!
— Ваше высочество…
— Надо умереть! — прошептала она с бешенством. — Шпагу, кинжал!..
— Ваше высочество, милая герцогиня, ради бога…
— Сжалится кто-нибудь над моими страданиями! — ревела эта страшная женщина. — Найдется друг, который избавит меня от стыда видеть победителя! Ради бога, это значит оказать мне услугу — смерть!
Она постепенно оживлялась, и все ее нервы дрожали, как ослабевшие струны арфы.
— Убей меня, как убил себя Брут, как убил себя Катон, убей меня, и я буду тебя благословлять; я умоляю об этой милости.
Говоря эти слова, она раскрыла грудь, которая еще гораздо более, чем ее душа, была черна. Простодушный молодой человек, электризованный этим трагическим бешенством и освоившийся чтением Тита Ливия с высоким самоотвержением древности, вообразил, что ему предназначено разыграть роль римлянина. Он счел слова герцогини серьезными, от ее криков у него закружилась голова, он вытащил свой кинжал и подбежал к герцогине, чтобы заколоть ее по-древнему. Но она, призванная к действительности при виде кинжала, оттолкнула Шателя и закричала:
— Достало было ума! Неужели ты думаешь, что я должна умереть!
Тон, которым были произнесены эти слова, проник до глубины души молодого человека. Он вложил кинжал в ножны.
— Вы правы, — сказал он, — я понимаю.
Глаза их окончательно перетолковали мысль. Вдруг народ, бросившийся на площадь с безумной радостью, возвестил о прибытии короля.
Явился Генрих с обнаженною головой. Его окружали его верные друзья: Рони, Крильон, Сен-Люк, Санси, все его капитаны, все его советники. Толпа целовала его лошадь и одежду. Король отправлялся в церковь Парижской Богоматери благодарить Бога за свой успех. Бриссак был назначен маршалом.
— Идет дождь, — говорили лигеры, — дурное предзнаменование.
— Идет дождь, — говорили роялисты, — это благословение небесное, чтобы потушить фитили лигерских ружей, которые могли убить короля.
