День был истрачен на перенесение Эсперанса в эту комнату. Вечером Эсперанс лег в постель, проведя несколько часов на кресле; это была первая милость его доктора. Он немножко устал. Ему нужен был покой, и ни могущественное очарование вечера, такого прекрасного и прохладного, ни привлекательность полдника, приготовленного Понти, не отвлекли его от сна.
— Ужинай один возле моей кровати, — сказал он своему товарищу, — и расскажи мне какую-нибудь хорошую историйку, во время которой я засну. Ну, садись же за стол и сделай честь монастырскому вину; ведь тебя не ранил ла Раме.
Понти приложил палец к губам.
— Молчите! — сказал он. — Теперь, когда мы в нижнем жилье, надо говорить тихо. Нет, я ужинать не стану, благодарю.
Эсперанс с удивлением посмотрел на него.
— Я даже у вас попрошу, — прибавил Понти, — позволения остаться у окна и, следовательно, отворить это окно.
— Я не понимаю, любезный Понти.
— После, после! — сказал гвардеец.
— У тебя со вчерашнего дня какие-то таинственные ухватки, которые меня удивляют! — вскричал Эсперанс, приподнимаясь. — Вчера вечером ты также смотрел из окна нашей прежней комнаты, вдруг я видел, как ты наклонился, стал примечать, потом вдруг погасил лампу и опять стал наблюдать.
— Это правда, — сказал с волнением Понти.
— А сегодня ты отказываешься ужинать, просишь отворить окно…
Понти взял лампу и спрятал ее в альков Эсперанса, так что комната сделалась темна, а свет все-таки оставался на случай.
— Ты опять принимаешься за свои проделки… Это что-нибудь да значит, Понти!
— Значит, — отвечал Понти. — Но некоторые вещи не касаются раненых, которым волнения могут быть вредны.
— Стало быть, это что-нибудь ужасное?
— Может статься и так.
— Так ты для этого просил брата Робера перевести нас в другую комнату, потому что предлог лестницы показался мне странен.
— Из первого этажа придется выше прыгать в сад, чем из нижнего жилья.
— Ах, боже мой! Прыгать в сад? Скорее расскажи мне, в чем дело!
— После.
— Ты видишь, что, оставляя меня в неведении, ты делаешь мне гораздо более вреда. Нетерпение — это лихорадка.
— Ну, извольте, месье Эсперанс.
— Прежде всего мы условимся: так как я называю тебя Понти, ты должен меня называть просто Эсперансом.
— Это было из уважения… Но, если вы хотите непременно, я стану рассказывать скорее.
— Что такое?
— Вот уже два дня каждый вечер какой-то мужчина пробирается в цветник.
— Какой мужчина?
— Если бы я это знал, я не чувствовал бы ни этой дрожи, ни этого недоумения.
— Надо предупредить братьев…
— Как бы не так! Чтоб я пропустил случай, нет! Нет!
— Какой случай?
— Человек этот появляется вон там, на конце маленькой стены. Вы знаете?
— Да. Я провел целый день у окна и любовался этим чудным садом.
— Вы знаете, что перед нами находится новое здание.
— Где ссорятся?
— Да, эти злые птицы, которых называют женщинами. Ну, это здание совершенно отделено от монастыря стеной, а стена эта покрыта прекрасными персиками…
— Однако в этой стене есть дверь, сообщающая двор с новым зданием.
— Дверь заперта со стороны жителей павильона. Не оттуда входит этот человек. Нет, он приходит справа, как будто через монастырь.
— Боже мой, ты понапрасну мучишь себя. Повсюду, где есть женщины, приходят мужчины. Где есть женщины, там есть и интриги, а мужчины все мотыльки, ночные бабочки. Если в этом новом здании сияет свет в глазах одной из этих женщин, сейчас является ночная бабочка и любуется им, пока не обожжется.
— О! Я уже все это говорил себе, — отвечал Понти, — и с вариантами, не очень лестными для женщин. Но надо же верить очевидности. Если бы этот человек приходил для тех, кто живет в этом здании, он ходил бы туда, не правда ли?
— Я думаю!
— Ну а я видел его вчера под нашими окнами.
— А!
— Он смотрел, ходил, как собака, которая чует дичь, и прятался за кустами сирени и померанцев.
— Это странно.
— Вы думаете, что этот человек приходит к новому зданию, а я думаю, что он приходит к нам.
Эсперанс приподнялся.
— Подумайте, — сказал Понти, — не интересно ли кому-нибудь знать, что сделалось с месье Эсперансом после его странного исчезновения с балкона под каштановыми деревьями?
— Ты прав.
— Подумайте также, не интереснее ли еще кому-нибудь кончить здесь то, что так хорошо было начато там, то есть расстроить все труды добрых женевьевцев и заменить воскресшего Эсперанса молодым человеком, навсегда положенным в гроб?
— Понти, — прошептал Эсперанс, — в таком случае ты имел не очень удачную мысль поместить нас так близко к этому негодяю.
