Стоянка труппы представляла собой жалкое зрелище. Тощий — хоть ребра считай — старый мерин грустно жевал подвявшую травку, поводя боками и вздрагивая от ветра. Повозка накренилась на один бок — колесо с неделю, как надо было менять. А заплат-то, заплат сколько в пологе — на всю нищую братию хватит! Под лысеющим дубом тлел костерок, шипя на редкие дождевые капли. Понурившись — иначе не скажешь — сидели вокруг актеры. Невезучая Берта — кто глянет на личико, когда одна нога короче другой, бывший Ромео, жестоко избитый обманутым мужем и потерявший амплуа вместе с половиной зубов — инвалиды, которым и податься-то некуда. Прочие разбежались, как тараканы — одна неудача, вторая, третья — значит виноват Арлекин. Потух (или протух) — ни игры ни везенья. Еще лет пять назад кто бы слово сказал поперек, в рот смотрели, негодяи, угольки к трубке подносили. А тут как легла хвороба на тоску осеннюю… Может, конечно, где зря и прикрикнул — но с кем не бывает… Может Джульетту зря отпустил из труппы — так поди удержи молодую да раннюю! Любовь, понимаете ли, господа актеры… Дал бог счастье девчонке, да видать от нашего лоскутка и отрезал. Пьеро учиться подался, в университет — ждали его там, как же. Панталоне в столице осел, важный теперь небось, толстый — в городских воротах застрянет… А у нас не сегодня — завтра детей кормить нечем будет…
— Ты бы пил меньше, глядишь и на еду бы хватало, — вставил уныло Ромео.
— Меньше, больше какая к чертям разница! Пропала труппа, как есть издохла. Что мы втроем осилим? Завтра до города доберемся, а играть все одно нечего. Хоть с протянутой рукой иди — подайте актерам погорелого театра! Выпьешь — забудешь, а протрезвеешь — и не жил бы вовсе, — Арлекин запрокинув голову вытянул последний глоток из фляжки, отшвырнул пустую посудину в ближнюю лужу. Потянулся было набить трубку, потряс кисет, сплюнул со злобой и остался сидеть у костра, скорчившись в три погибели, пялясь тупо в увядающее пламя.
Из-под серого полога на него с тоской в глазах смотрела женщина. Худощавая, волосы прибраны под платок — как подобает мужней жене.
Господи-божечки мои, на кого он похож! Сутулится, крючится, на губах — ни улыбки, в глазах — ни звездочки. А пятнадцать лет назад любая женщина отдала бы полжизни за один его взгляд! Никто не умел смотреть так — в открытую, весело и ясно, понимая и обнимая одновременно. Совсем молодым он повел за собою актеров, и ведь пошли, как родные — лучшего Арлекина и придумать было нельзя!
Он блистал на подмостках, срывая букеты смеха, жонглируя аплодисментами, марионеткой на нитках водя толпу. Подбирал роли к актерам и актеров под маски, ни разу не ошибаясь, умел показать, объяснить, а порой и заставить играть — и его похвала становилась дороже денег.
Когда она пришла в труппу, никто и поверить не мог, что эта худышка со взглядом напуганного котенка способна выйти на сцену. И только он, Арлекин, различил в рыжеволосой дурнушке будущую Коломбину. Сколько сил он потратил, ставя танец с метелкой, ставший потом ее коронным номером. «Ножка раз, ручка два, поворот. Встряхни головой — пусть зрители видят, какие роскошные кудри! И давай, улыбнись — Коломбина не может не улыбаться!»
Долгие репетиции — так, что по ночам она плакала от боли в перетруженных мышцах. Не умея шить, исколола все пальцы, готовя костюм. Перед премьерой стукнулась лбом об оглоблю, играла с запудренным синяком — и хоть бы кто заметил! Публика приняла ее сразу, на зависть былой примадонне. Цветы, комплименты, поклонники, один противный барон даже пытался ее похитить, напоив сонным зельем (до сих пор интересно, что он сказал наутро, обнаружив в постели собственную жену).
Из дурнушки Коломбина стала красавицей буквально в несколько дней, как бывает иногда с шестнадцатилетними. И целый чудесный год играла себя — очаровательную кокетку, искрящуюся весельем, звенящую смехом, танцующую подобно весенней бабочке (именно так выражался тогдашний Пьеро). Вся труппа побаивалась ее остренького язычка и тяжелых затрещин, в ответ на легкие вольности. А дальше… Она не сразу поняла, что влюбилась — пока не поймала себя на желании выцарапать глаза очередной хорошенькой горожанке, зазвавшей Арлекина полюбоваться на прекрасные фиалки в ее маленьком садике. Чуть не расплакалась даже — но где ж вы видали плачущую Коломбину?
Потом, после столичных гастролей, чудесным майским вечером — из тех вечеров, когда небо кажется прозрачным, а ветер тяжелым от будущей летней жары — они сидели вдвоем, любуясь синей рекой и холмами, похожими на караваи ржаного хлеба. Он обнял ее за плечи — будто случайно — и это было счастье. Больше чем премьера, больше, чем удачная роль! Она тогда сказала, что любит его, пропуская слова сквозь биение пульса — а как иначе. Он был честен, пытаясь сказать о себе — талант, как огонь выжигает сердца, не оставив взамен даже камня. Она не услышала. И стала его женой.
