Он лег в постель, встревоженный. Он не решился пройти еще раз мимо комнаты Джоконды и подняться на крышу, чтобы проверить, – не там ли Мабрука. Когда он пришел в себя после неожиданного ее исчезновения, гнев волной захлестнув его. Она вторично обманула его!
На следующее утро утомленные бессонницей глаза Риккардо, прежде всего, остановились на желтом конверте, переданном ему Мабрукой. И он снова задал себе вопрос, чем вызывается её интерес к нему и почему она нашла нужным предостеречь его?
День прошел спокойно, но Риккардо заметил, что Сицио Скарфи был нервнее и раздражительнее обычного; когда им случалось оставаться с глазу на глаз, он несколько раз как будто собирался заговорить и… передумывал. Риккардо беспокоился – уж не слышал ли, не видел ли дядя чего-нибудь прошлой ночью.
Тревога его усилилась, когда после ужина дядя вошел к нему в комнату.
Лицо Сицио Скарфи заметно осунулось, губы были плотно сжаты, руки подергивались, глаза испуганно бегали по комнате.
– Могу я поговорить с тобою? – спросил он.
Риккардо молча подвинул единственное кресло, а сам уселся на подоконник. Он готов был выслушать выговор за опрометчивость, допущенную ночью; он сознавал, что упреки дяди были бы заслуженны.
– Запри окно, Риккардо, – смущенно сказал маленький человечек, – нас могут услышать. Я не верю никому.
Риккардо без возражений исполнил его желание. Сицио Скарфи с первых же слов удивил его.
– Риккардо, – начал он, нервно барабаня пальцами по ручке кресла, – я присматривался к тебе все это время, сын мой, и пришел к заключению, что ты достоин доверия, какое я намерен оказать тебе. Ты удивительно легко освоился с делом, у тебя хорошая память, и ты не болтлив. – Сицио тяжело перевел дух. – Ты не болтлив, – повторил он. – На Сальвадоре, хоть он и родной сын мой, я положиться не мог бы. Да и голова у него не деловая. Впрочем, он остепенится и будет работать, если им руководить. Так вот, сын мой, мне надо сообщить тебе кое-что, о чем не должен знать никто больше. Мне угрожает опасность, за мной следят. Я могу умереть в любой момент.
– Почему? Каким образом?
Голос Сицио Скарфи упал до шепота:
– Мафия.
Риккардо догадывался, что дядя его, как многие сицилийцы его поколения, был членом мафии, но его поразило, что это тайное общество простирает свое влияние и на Тунис, притом настолько, что угрожает дяде – мирному гражданину иностранного государства. Первая его мысль была о том, что Сицио Скарфи заблуждается, что он во власти навязчивой идеи.
– «Малая Сицилия» кишит членами мафии, – со страхом пояснил Сицио.
– Но вы ведь не в ссоре с местным главарем? Вы платите все, что полагается?
– Платил много лет.
– В чем же дело?
– Я… я предал члена мафии Кальтанизетти. Я отвез его на грузовом судне в Триполи, под предлогом спрятать там, и… передал в руки полиции.
– Как… как вы могли?! – с ужасом воскликнул Риккардо.
– Джованна любила его до того, как вышла за меня. Она продолжала его любить… Они так хорошо понимали друг друга…
Сицилиец не умеет любить, не ревнуя, и ревность в его глазах служит оправданием для всякого проступка, но, несмотря на это, Риккардо никак не мог побороть в себе чувства негодования и отвращения.
– Каким образом это раскрылось… сейчас? Столько лет спустя?
– Не думаю, чтобы Джованна подозревала, хотя она до самой смерти (умерла она вскоре) не могла простить мне, что я «не сумел» доставить его в безопасное место. Она презирала меня за это. Она умерла месяц спустя, тотчас после рождения Аннунциаты. Кальтанизетти тоже так и не узнал, кто предал его; знает кроме властей только один человек – Си-Измаил.
Риккардо остолбенел.
– Я расскажу тебе все по порядку. К тому времени, как я вернулся из Триполи, дела мои пришли в самое плачевное состояние. Джованна швыряла деньгами, проигрывала в карты у своей приятельницы мадам Тресали, мне не хотелось урезывать ее. Между тем год выдался для торговли скверный, я был накануне банкротства. Мне принадлежало в то время лишь несколько жалких суденышек, из которых два во время шторма пошли ко дну со всем грузом. Они не были застрахованы, я запоздал за неимением денег. Я не видел выхода. Предстояло начинать жизнь сызнова. Я скрывал создавшееся положение от Джованны: она всегда была слабенькая, и мучительна была для меня мысль, что ей придется узнать нужду. Совсем сломила меня весть о гибели судов, – помню, я пошел тогда в церковь Санта-Кроче и плакал и молился… да, сказать правду, я начинаю думать, как и вы, молодые, что от святых многого не дождешься – посулы одни… ну их совсем!..
Он нагнулся вперед и продолжал:
