Магия бьется во мне, как лошадь, готовая к скачке, и мне приходится прилагать все силы, чтобы обуздать ее. Я не должна ее выпускать; пока — не должна.
Миссис Чанс зовет меня, высунувшись в открытое окно купе, кашляя от паровозного дыма:
— Мисс Дойл! Мисс Дойл! Поспешите!
— Отличный парень ваш брат. Изо всех сил рвется наверх. А из этого можно извлечь многое. Амбиции против магии. Удачной поездки, мисс Дойл. Уверен, мы скоро снова увидимся.
Я отправляюсь в свое купе, сажусь рядом с миссис Чанс, и поезд трогается. Угрозы Фоулсона не выходят у меня из головы, и мне очень хочется, чтобы нашелся кто-то, с кем я могла бы поделиться своими страхами. Поезд полон людей, желающих поскорее добраться до каких-то нужных им мест или радующихся, что они от кого-то сбежали. Они болтают друг с другом; матери предлагают детям что-нибудь вкусное, чтобы те не капризничали; отцы восхищенно наблюдают за своими отпрысками; леди, путешествующие вместе, любуются проносящимися мимо пейзажами и обмениваются восторженными улыбками. Я не в состоянии удерживать магию, она давит на меня изнутри, и я боюсь, что могу сойти с ума. Я пытаюсь остановить эту бурю, но это оказывается слишком трудно в шуме и суете вагона, и потому я делаю то единственное, что умею: высказываю желание ничего не слышать. И вскоре я остаюсь одна в коконе тишины, хотя жизнь бьется вокруг меня.
А я гадаю, что мне пользы от всей этой силы, если из-за нее я чувствую себя еще более одинокой?
Абсолютная власть разрушает абсолютно.
На нас снова обрушился дождь. Уже два дня он держит нас взаперти, заливая лес и превращая лужайку в сплошную грязь. Он колотит в окно спальни, и я наконец снимаю промокший красный платок, который вывесила сразу после возвращения из Лондона, и снова прячу его под подушку, подальше от глаз. Картик прежде являлся сразу, но не теперь. И я впервые пугаюсь, что он отправился в Бристоль, на «Орландо», даже не потрудившись попрощаться со мной. Но ведь всего лишь вчера я видела его через окно. Он заметил красный платок — и ушел, не оглянувшись.
С того момента я трижды начинала писать ему письмо.
Мой дорогой Картик!
Боюсь, я должна прекратить наше знакомство. Прилагаю к письму платок. Пожалуйста, воспользуйся им, чтобы осушить свои слезы — то есть, конечно, если ты способен их пролить, в чем я начала уже сомневаться.
Дорогой Картик!
Я чудовищно огорчена тем, что ты ослеп. А ты должен был ослепнуть, потому что иначе ты бы обязательно заметил красный платок, который я прикрепила под окном моей спальни, и понял бы смысл этого действия. Но хотя ты и слеп, как мистер Рочестер, я хочу, чтобы ты знал: я остаюсь твоим другом и приложу все усилия к тому, чтобы навестить тебя в твоем убежище.
Мистер Картик!
Я больше не считаю Вас своим другом. Когда я стану важной леди, я пройду по улице мимо Вас, не озаботившись даже кивнуть. Если Вы точно так же будете относиться к «Орландо», он наверняка затонет.
Рука снова повисает над листом бумаги, пока ум ищет слова, выражающие мои чувства, но находятся только вот эти: «Милый Картик… Почему?..» Я рву листок на мелкие кусочки и скармливаю их огоньку свечи, наблюдая, как они чернеют и съеживаются по краям, и точно так же мое сердце темнеет, дымится и распадается в пепел.
Энн и Фелисити наконец-то тоже вернулись, и мы вновь собрались все вместе в большом холле. Фелисити рассказывает о визите к леди Маркхэм, а Энн с ужасом перечисляет чудовищные поступки Лотти и Кэрри. Но мои мысли далеко; мои тревоги, связанные с Картиком, Фоулсоном и Томом, приводят меня в мрачно-насмешливое настроение.
— А потом леди Маркхэм представила мне своего сына, Горация, тупого, как глиняный горшок. Впрочем, я уверена, поговорить с горшком было бы куда интереснее.
Энн смеется.
— Неужто уж он настолько плох?
