Я вспомнила о списке, который мы составили с сестрами в нашей игровой комнате, когда были детьми. Мы перечислили в нем все то, что хотели бы увидеть, когда станем взрослыми и покинем наш дом: прядильные станки на Плательном базаре; кинографы; экипажи знатных придворных на променаде Трианона; зоомагазины, где продают карликовых слонов и тигров; кондитерские, где пекут разные торты, пирожные и печенье; королевский пляж с розовым песком и белыми кораблями на горизонте. Мне до сих пор хотелось посмотреть на все это вместе с сестрами.
Я отпустила шары с террасы. Они поплыли к королевскому морю, а потом – каждый в свою сторону, повинуясь показаниям крошечных компасов в передней части: на юго-восток, к Шелковой бухте, – к Падме; домой, на север, – к Валерии; через Королевскую Площадь – к Амбер; на запад – к Огненным островам – и Эдель; и далеко к границам Орлеана и Стеклянным островам – к Хане. Солнце освещало путь моим шарам, пока они осторожно, чтобы не столкнуться с мачтами огромных имперских кораблей, летели над темным океаном. Где-то далеко в небе парил дирижабль с открытым верхом: там сидел воздушный почтальон, помогавший шарам добраться до адресатов.
Я смотрела вдаль, пока последний не скрылся из виду.
Открыв замок бьютикейса, я выдвинула ящички с инструментами, хранящимися каждый в своем отделении, которые использовала для процедур по изменению внешности. Я искала, куда бы положить пастельные карандаши. Проведя пальцами по ярко-красной подкладке, я обнаружила на самом дне еще один потайной ящик. Мои руки задрожали от возбуждения. И почему я его раньше никогда не видела?
Я аккуратно потянула ящик на себя, и тот немного выдвинулся. Я раскачивала его из стороны в сторону, пока он полностью не открылся. В крошечном пространстве лежала книга, завернутая в кружево. Я сняла ткань и увидела мамин портрет, смотрящий на меня из центра кожаного переплета.
При виде ее улыбки у меня на глазах выступили слезы. Это был ее дневник. Я прижала его к груди. Мне так хотелось, чтобы она вернулась ко мне, хоть в виде листков бумаги, чернил, кожаных нитей и моей памяти. Переплет был потертым, ветхим, и страницы едва не выпадали из корешка, на внешней стороне которого золотой краской сверху и снизу были нарисованы мамины именные цветы – линнеи.
Я часто заставала ее за письмом поздно ночью, когда нам полагалось спать. Помню, как набралась храбрости и спросила, что она пишет.
– Это дневник. – Мама протерла пальцы о халат. – В нем я записывала все, что происходило, когда была при дворе. Ты тоже будешь такой вести, как только покинешь наш дом. Никогда никому не говори, что ты его у меня видела.
От воспоминаний слезы выступили у меня на глазах. Я положила на стол ее посмертную скрижаль.
Она умерла в теплое время года, а сейчас у нас наступил сезон ветров. Мы уже не садимся в весельные лодки, чтобы отправиться в море посмотреть на полет драконов; не гуляем по опушкам, любуясь, как цветут прекрасные розы перед тем, как их прихватят заморозки; не пробуем мяту из сада нашего шеф-повара; не ждем, когда из-за горизонта в заливе покажутся носы кораблей.
Я положила свой дневник рядом с маминым, провела пальцами по гравюре с ее портретом и открыла старинный переплет. Я касалась торопливых рукописных строчек и представляла себе, что мама не умерла, а просто отлучилась на несколько дней, чтобы навестить старого клиента, который перебрался из дворца на Золотые острова.
Я закрыла глаза и увидела ее такой, как она была до болезни: с густой огненно-рыжей шевелюрой, кожей нежной, как голубиный пух, с ясными изумрудно-зелеными глазами и озорной улыбкой.
Я перевернула страницу и увидела сложенный листок бумаги, подписанный моим именем. Я развернула его.
